Страница 183 из 187
Тишину нарушил его тихий, почти что виноватый шёпот, прозвучавший так громко в ночной тишине: — Он не уснет, да?
Я перевела взгляд с Логана на него. В лунном свете лицо Энтони казалось моложе, на его обычно напряженном лбе не было ни одной морщинки, а в глазах читалась какая-то детская неуверенность.
— Значит, не хочет, — так же тихо прошептала я в ответ, продолжая гладить Логана. — Он просто хочет побыть с нами. Все равно уснет скоро, ему же тепло и хорошо.
Энтони кивнул, но его беспокойство не уходило. Он лежал неподвижно, его тело было сковано неестественной скованностью, будто он боялся сделать лишний вдох. Он смотрел на крошечное тельце, лежащее между нами, и в его глазах читался немой вопрос, главный страх, который, казалось, жил в нем с самого рождения Логана.
— Мы его... не раздавим? — выдавил он наконец, и в его голосе прозвучала такая искренняя, такая оголенная тревога, что мне захотелось обнять его.
— Нет, — мягко улыбнулась я, ловя его взгляд и пытаясь передать ему всю свою уверенность. — Мы его не раздавим. Мы его охраняем. Он в самой безопасной крепости на свете.
Мои слова, кажется, немного успокоили его. Он медленно, будто все еще не до конца веря, выдохнул и позволил своим плечам расслабиться. Его рука, лежавшая на одеяле, чуть шевельнулась, и кончики его пальцев почти неуловимо коснулись ножки Логана — легкое, робкое прикосновение, полное невысказанной нежности.
И мы продолжали лежать так втроем, в лунном свете, слушая, как дыхание нашего сына становится все глубже и ровнее, пока он наконец не закрыл глаза, уснув под защитой наших любящих взглядов.
— Погладь ты его, — прошептала я, и моя рука, легкая и невесомая, покинула теплый животик Логана.
Воздух замер. Энтони застыл, будто его рука была высечена из камня, а не из плоти и крови. Он посмотрел на свою ладонь — большую, сильную, с тонкой паутиной шрамов и выступающими венами, ладонь, которая привыкла сжимать рукоятку оружия, а не касаться чего-то хрупкого. Он посмотрел на сына, который, почувствовав исчезновение моего прикосновения, перевел свой ясный, вопрошающий взгляд на него.
И тогда Энтони медленно, с невероятной, почти священной осторожностью, протянул руку. Его движения были такими плавными, будто он погружал руку в воду, боясь создать рябь. Его большая, теплая ладонь накрыла почти всю грудную клетку Логана, и малыш замер, широко раскрыв глаза. Он не испугался. Он просто смотрел. Смотрел в лицо отца, такое серьезное и сосредоточенное в лунном свете.
И в этой тишине, под серебристым светом, это стало видно как никогда. Две пары глаз, одинакового пронзительного, синего, как зимнее небо, оттенка. Одни — полные детского любопытства и безмятежной чистоты, другие — хранящие глубины пережитого, но сейчас смягченные до невозможности. И те же самые темные, почти черные волосы, одинаково непослушные, и тот же упрямый, решительный изгиб бровей. Логан был его маленьким зеркальным отражением, его копией, в которой еще не было ни трещин, ни шрамов, ни теней.
— Вы так похожи, — выдохнула я, и мой шепот прозвучал как заклинание, как констатация самого главного, самого очевидного в мире факта.
Энтони оторвал взгляд от сына и посмотрел на меня. В его синих глазах плескалось немое удивление, смешанное с какой-то робкой, незнакомой ему самому нежностью. Он будто впервые действительно увидел это.
— Да? — его голос был низким, приглушенным ночью, и в нем звучал не вопрос, а скорее тихое изумление, просьба подтвердить, что это не сон.
— Да, — я улыбнулась ему самой мягкой, самой счастливой улыбкой, чувствуя, как сердце наполняется теплом и бесконечной нежностью к ним обоим. — Очень. Две капли воды.
Он снова посмотрел на Логана, и его огромная ладонь, наконец, расслабилась, приняв вес маленького тела, ощущая его тепло и беззащитность. Его большой палец медленно, почти благоговейно провел по щеке сына. Логан в ответ закрыл глаза, уткнулся носиком в его палец и безмятежно вздохнул, полностью доверяя этому сильному, надежному прикосновению.
И в ту ночь они заснули так — отец и сын, соединенные не только кровью, но и тихим, молчаливым пониманием, двумя парами одинаковых синих глаз, закрытых для мира, но открытых друг для друга.