Страница 179 из 187
Я начал ходить. Тяжёлыми, мерными шагами, как делал это всю прошлую ночь. Из угла в угол. Я качал его, не переставая, прижимая к себе так, чтобы он слышал стук моего сердца — ровный, настойчивый, вразрез с бешеным ритмом его собственного плача.
— Тише-тише, малыш, — бормотал я, и мой голос, низкий и хриплый, звучал не как ласковая песенка, а как заклинание, оберег. — Всё хорошо. Мама скоро приедет. Всё хорошо.
Я не пытался остановить плач. Я просто был с ним. Дышал с ним в такт, в такт его всхлипам. И медленно, очень медленно, его надрывные рыдания стали стихать, превращаясь в усталое, жалобное похныкивание. Он уткнулся своим мокрым, горячим личиком мне в шею, и его дыхание стало ровнее.
В этот момент вернулся Шон.
— Всё чисто, босс, — доложил он с порога, но замолчал, увидев нас. Он замер в дверном проёме, и на его лице впервые за всё время не было ни насмешки, ни веселья. Был лишь неподдельный, почти шокированный интерес.
Я не переставал качать Логана.
— Молодец, — кивнул я ему, не сбавляя ритма. — Теперь иди на кухню. В холодильнике, в синей баночке, гель для дёсен. Принеси.
Шон, не говоря ни слова, развернулся и исчез в коридоре. А я продолжал ходить. И в тишине комнаты, под мерный звук наших шагов, Логан наконец-то затих.
Я посмотрел на Логана, который моргал своими голубыми глазами, точь-в-точь как у меня, и вздыхал, шмыгая носом. В тишине комнаты этот звук казался невероятно громким. Хрупкое спокойствие, которое нам с таким трудом удалось поймать, висело на волоске.
Шон вернулся с маленькой синей баночкой в руке, но замер в двух шагах, наблюдая.
— Тебе наверное надо теперь сопли убрать, да? — прошептал я ему, и мои губы едва тронулись. Голос был тихим, приглушённым, будто я боялся спугнуть эту минутную передышку. — Мама оставила нас с тобой одних, совершенно одних. Какая она плохая, да?
Логан вздохнул ещё раз, и его крошечные брови слегка нахмурились, будто он действительно обдумывал мои слова. И в этот миг что-то внутри меня дрогнуло. Острая, ревнивая, почти болезненная нежность.
Я прижал его ближе к груди, вдыхая его запах — сладкий, молочный, детский, смесь запаха детского шампуня, присыпки и чего-то такого, что было только его, только Логана. Этот запах врезался мне в память острее, чем любой другой в мире. Он был... чистым. Абсолютно чистым. И в нём не было ни капли того страха, той ярости и бессилия, что отравляли меня.
Я закрыл глаза на секунду, позволяя этому запаху заполнить собой всё. Он был якорем. Единственной реальной и неоспоримой вещью в этом внезапно пошатнувшемся мире.
— Ничего, — прошептал я уже совсем тихо, почти беззвучно, больше для себя, чем для него. Мои пальцы сами собой начали мягко гладить его по спинке, чувствуя под ладонью хрупкость косточек. — Ничего... я же с тобой. Всё сделаю как надо.
Я открыл глаза и встретился взглядом с Шоном. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на нас с непривычно серьёзным, оценивающим выражением. Ни тени насмешки.
— Гель, — сказал я уже обычным, чуть хриплым тоном, протягивая свободную руку.
Он молча передал баночку. Я принялся действовать быстро, почти механически, пока Логан был спокоен. Одно движение — выдавить немного прозрачной массы на палец. Второе — аккуратно, предельно нежно нанести её на его воспалённые, горячие дёсны. Он сморщился, издал короткий звук недовольства, но не заплакал. Протер глаза кулачком и снова уставился на меня своим ясным, изучающим взглядом.
И в этот момент я поймал себя на мысли, что дышу ровно. Что сердце бьётся не бешено, а мощно и уверенно. Что мои руки, эти самые руки, что несколько часов назад били по косяку от бессилия, теперь знают точно, что делать.
Виолетта
Я зашла в гостиную на цыпочках, боясь нарушить тишину, что висела в доме после бури. Сумка с покупками бесшумно соскользнула на пол у прихожей.
И я замерла.
На диване, в луже послеобеденного солнца, спали они оба. Энтони — откинувшись на спинку, его могучее тело наконец-то расслабилось, черты лица, обычно заострённые напряжением, сейчас были размягчены и беззащитны. Его дыхание было глубоким и ровным. И под его рукой, прикрытый его ладонью, как самым надёжным в мире одеялом, спал Логан.
Мой сын уткнулся носиком в бок отца, его щека прижималась к Энтониной футболке. Одна крошечная ручка лежала поверх отцовской руки, будто даже во сне не желая её отпускать. Его личико было спокойным, без следов недавних страданий — лишь высохшие дорожки от слёз на щеках напоминали о пережитом кошмаре. Он посапывал тихо, по-младенчески шмыгая носом.
Я не дышала. Боялась моргнуть. Это была картина такой хрупкой, такой совершенной красоты, что сердце зашлось одновременно от боли и от переполнявшего его чувства.
Он справился.
Мысль пронеслась не словами, а чувством — тёплым, светлым и всеобъемлющим. Он не просто пережил это. Он не сломался. Он не убежал. Он остался. И его присутствие, его сила стали тем самым укрытием, в котором наш сын нашёл покой.
Я медленно, как во сне, подошла ближе. Присела на корточки перед диваном, просто глядя на них. На двух самых важных мужчин в моей жизни, нашедших друг в друге тихую гавань.
Я протянула руку и едва коснулась спутанных чёрных волос Энтони. Он не проснулся, лишь глубже вздохнул во сне и инстинктивно притянул Логана ещё ближе к себе. Защищая. Оберегая. Даже не осознавая этого.
В горле встал ком. Слёзы навернулись на глаза, но это были слёзы облегчения. Самого сладкого и горького одновременно.
— Справился, — прошептала я так тихо, что это был почти лишь выдох. — Я же знала, что справишься.
Я осталась сидеть на полу, прислонившись спиной к дивану, готовая стать тихим стражем их покоя. Просто наблюдая за тем, как поднимается и опускается грудь Энтони в такт дыханию нашего сына. Они были двумя частями одного целого. И наконец-то, после всех тревог и страхов, это целое обрело мир.