Страница 180 из 187
49. Отцовское прикосновение
Логану стукнул год
Солнечный свет заливал огромную гостиную, играя бликами на паркете. Мы с Кармелой сидели на огромном мягком ковре, утопая в подушках, наблюдая, как наши сыновья — Логан и Нико — делят между собой яркие пластиковые кубики. Нико, более крупный и уверенный, рождённый в феврале, с лёгкостью справлялся с игрушками, ловко ставя один кубик на другой. Логан, мой октябрьский, с серьёзным, сосредоточенным видом пытался повторить его движения, неуклюже перебирая пухлыми пальчиками, и его башня тут же разваливалась. Он не расстраивался, а лишь хмурил свои бровки и начинал снова.
— Они такие милые, да? — прошептала я, чувствуя, как сердце наполняется тёплой, сладкой нежностью. — Друзья с самого раннего детства. Наши мальчики.
Кармела улыбнулась, её тёмные глаза смягчились. Она протянула руку и поправила прядь волос у Нико.
— Да, — её голос был тёплым и задумчивым. — Надеюсь, что будут такими всегда. Поддержат друг друга в этой... — она запнулась, подбирая слово, — В этой жизни.
Тишина повисла между нами на мгновение, лёгкая, нарушаемая только агуканьем мальчиков и стуком кубиков. И в этой тишине мой вопрос прозвучал сам собой, вырвался наружу, потому что больше не было сил его держать в себе.
— Как там Алессия? — прошептала я, боясь нарушить хрупкий мир детского уголка.
Прошел почти год с того момента, как она вышла замуж за Каспера. Год, за который она почти перестала быть той Алессией, которую мы знали.
Тень пробежала по лицу Кармелы. Она отвела взгляд, притворно увлекаясь постройкой башни для Нико.
— Не знаю, — наконец, тихо выдавила она. — Она ничего не говорит. Отвечает односложно. От встреч отказывается. Я думаю... — она сделала паузу, и её голос упал до едва слышного шёпота, — Я думаю, что всё плохо.
Эти слова повисли в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком. Всё плохо. За этой простой фразой стоял целый мир тихого страдания, унижений, запертых дверей и пустого взгляда подруги, в котором больше не было огня.
Я ничего не сказала. Просто кивнула, сжав пальцы в кулаки, чтобы они не дрожали. Что можно сказать? Мы обе понимали правила этой игры. Брак Алессии был сделкой, а не союзом сердец. И мы могли лишь наблюдать со стороны, как он медленно убивает в ней всё живое.
Позже, после ухода Кармелы, я сидела на том же ковре, пытаясь отвлечься игрой с Логаном. Он ползал вокруг меня, двигаясь с той неуклюжей грацией, что появляется у детей в его возрасте. Он с любопытством хватал всё подряд — шёлковый край моего платья, забытую погремушку, свои собственные пухлые пальцы ног, удивлённо рассматривая их.
Я смотрела на него, и боль от разговора об Алессии медленно отступала, вытесняемая всепоглощающей любовью. Его голубые глаза, такие живые, ясные и безгранично доверчивые, смотрели на меня и улыбались, и в этот миг весь остальной мир — с его жестокими играми, предательствами и тихими трагедиями за закрытыми дверьми — отступал. Стирался. Переставал существовать.
Здесь, на этом мягком ковре, в лучах заходящего солнца, пахнущего молоком и детством, был только он. Мой сын, нерушимый мир.
Дверь в гостиную тихо открылась. В проёме возник Энтони. Он не вошёл сразу, а замер на пороге, его взгляд скользнул по комнате, оценивающе, привычно ища возможные угрозы, прежде чем остановиться на нас с сыном.
Он сделал несколько шагов вглубь, его движения были по-прежнему немного скованными, осторожными. Он не садился, предпочитая оставаться на ногах. Его внимание привлёк Логан, пытавшийся подтянуться, держась за край журнального столика.
Энтони замер, следя за каждым движением сына, его тело напряглось, готовое в любой момент подхватить его, если тот пошатнётся. На его лице не было улыбки — лишь глубокая, сосредоточенная серьезность и та же тень вечной тревоги в глазах, что не исчезала с того дня, как он впервые взял Логана на руки.
— Логан, ползи ко мне, — проговорила я ласково, протягивая руки. Мой голос, казалось, был единственным якорем в этом море взрослых тревог.
Логан, услышав знакомый зов, тут же развернулся и пополз в мою сторону, отталкиваясь пухлыми коленками от ковра. Его лицо расплылось в беззубой улыбке, и он издал радостный, пронзительный визг, полный абсолютного доверия и счастья.
Я подхватила его, ощутив тёплый, упругий комочек счастья у себя на груди, и подняла взгляд на Энтони. Он стоял всё так же неподвижно, его лицо было маской сдержанного напряжения.
— Садись, — мягко улыбнулась я, кивнув на свободное место рядом на ковре.
Энтони послушался механически, опускаясь на пол с какой-то неестественной, скованной грацией. Его движения всё ещё выдавали внутреннюю борьбу — готовность в любой момент вскочить на ноги и отразить невидимую угрозу.
Я осторожно переложила Логана из своих рук в его. Энтони замер на секунду, его пальцы инстинктивно сомкнулись вокруг сына с той самой привычной, почти болезненной осторожностью, будто он боялся то ли сжать слишком сильно, то ли уронить.
И в этот миг, под мягким светом лампы, стало видно как никогда. Две пары одинаковых, синих, как омут, глаз. Одни — полные детского восторга и безмятежности, другие — скрывающие целые вселенные боли, ответственности и немой тревоги. Одни и те же тёмные волосы, тот же упрямый изгиб бровей. Логан был его маленькой, чистой копией, его отражением, в котором не было ещё ни шрамов, ни теней.
Логан, чувствуя знакомые сильные руки, завизжал ещё громче и задрал ножки, беззаботно дрыгая ими в воздухе. Его маленькое тельце извивалось от восторга.
— Папа, да? — улыбнулась я, глядя на Энтони, на его лицо, которое понемногу начало терять свою окаменелость.
Уголок его губ дрогнул в ответ. Это была не улыбка, ещё нет. Но лёд тронулся. Он не сводил глаз с сына, с этого живого, визжащего от восторга продолжения себя самого. И в его взгляде, помимо вечного страха, появилось что-то новое — хрупкое, едва уловимое удивление от того, что его прикосновение может вызывать не боль, а такую безудержную радость.
Прошло полгода