Страница 177 из 187
— Он не боится тебя, Энтони. Он ждёт тебя. Ему нужна сила твоих рук, чтобы пережить эту боль. Дай ему её.
— Ты будешь рядом? — его вопрос прозвучал не как просьба, а как последняя мольба утопающего, хватающегося за соломинку. В его глазах, таких диких и измученных, плескалась настоящая паника.
— Клянусь, — прошептала я, вкладывая в это слово всю твёрдость, на какую была способна. Моя рука легла на его спину, ощущая напряжённые мышцы под тонкой тканью футболки. — Я всегда рядом.
Он сделал глубокий, сдавленный вдох, словно готовясь нырнуть в ледяную воду, и медленно, с невероятной осторожностью принял Логана из моих рук. Малыш устроился в сгибе его мощной руки, на мгновение затих, уставившись на отца своими слезящимися голубыми глазами. Он даже на секунду перестал тереть дёсны игрушкой, заворожённый этим близким, знакомым, но всё ещё таким пугающим для него в своем напряжении лицом.
И словно волна, накатила новая боль, острая и пронзительная. Логан сморщился, его личико исказилось гримасой, и он разразился громким, требовательным плачем. Он не просто хныкал — он рыдал, заходясь в крике, ища спасения от этой непонятной, терзающей его агонии.
Энтони замер. Вся его надежда, вся робкая уверенность, которую я в него вдохнула, разбилась вдребезги об этот душераздирающий звук. Его лицо побелело.
— Я же говорил! — его голос сорвался на хриплый, почти животный рык, полный отчаяния и горького торжества. Он едва не крикнул эти слова, и его тело напряглось, чтобы немедленно, немедленно вернуть мне сына, отстраниться, убежать от собственной несостоятельности.
— Нет, нет, Энтони, послушай! — я быстро перехватила его взгляд, не давая ему отступить, не позволяя ему уйти в себя. Мои руки легли на его предплечья, удерживая его и Логана вместе, создавая единое, неразрывное пространство между ними. — Он плачет не из-за тебя! Слышишь? Не из-за тебя!
Я заставила его посмотреть на сына, на его заплаканное, покрасневшее личико.
— Он не отталкивает тебя! Он просит защиты! — я говорила быстро, настойчиво, вкладывая в каждое слово всю силу своего убеждения. — Он ищет её у тебя! Он кричит, потому что ему больно, а ты — его отец, ты самая сильная и безопасная гавань в его мире! Он ждёт, что ты его спасёшь от этой боли! Он доверяет тебе её!
Энтони смотрел то на меня, то на рыдающего Логана, и в его глазах медленно, очень медленно начало происходить смещение. Сквозь призму его собственного ужаса и неуверенности начал проглядывать новый смысл. Он всё ещё не верил до конца, но семя сомнения в его вине было посеяно.
— Он... он просит... меня? — он прошептал с таким недоумением, будто это была самая невероятная вещь на свете.
— Да, — я кивнула, и мои пальцы мягко сжали его руку. — Он зовёт тебя на помощь. Не отталкивай его. Покажи ему, что ты здесь. Что ты с ним.
Энтони замер на мгновение, его взгляд, полный смятения и боли, метнулся от моего лица к рыдающему сыну, прижатому к его плечу. Маленькое тельце Логана сотрясалось от всхлипов, его слезы пропитывали ткань футболки отца.
— Укачай его, — прошептала я, мой голос был тихим, но твёрдым якорем в бушующем море его отчаяния. — Просто подержи его. Не пытайся остановить плач. Просто будь с ним. Дай ему почувствовать, что ты здесь.
Он колебался. Его мускулы были напряжены, как у статуи, застывшей в неестественной позе. Он боялся пошевелиться, боялся сделать что-то не так, любое неверное движение, которое причинит ещё больше боли.
— Энтони, — мягко подбодрила я. — Он уже у тебя на руках. Он уже чувствует тебя. Просто позволь ему чувствовать это дальше.
Медленно, почти невероятно медленно, он начал двигаться. Сначала это было едва заметное покачивание, неуверенное, механическое. Он делал это так, будто выполнял сложнейший ритуал, от которого зависела жизнь. Его взгляд не отрывался от меня, ища подтверждения, одобрения, руководства к действию.
— Вот так, — кивнула я, ободряюще улыбаясь сквозь навернувшиеся на глаза слезы. — Иди, походи с ним. Просто походи.
Он сделал первый шаг. Потом второй. Его шаги были тяжёлыми, но ритмичными. Он не сводил глаз с Логана, прижатого к своему плечу, и продолжал это монотонное, убаюкивающее покачивание. Он ходил по комнате — из угла в угол, его мощная фигура, обычно такая уверенная и грозная, теперь двигалась с трогательной, невероятной осторожностью.
Плач Логана не прекратился сразу. Он всё ещё всхлипывал, но уже не так пронзительно. На смену крику пришло усталое, жалобное похныкивание. Он терся своим мокрым от слёз и слюней личиком о плечо отца, инстинктивно ища утешения в его тепле, в его знакомом запахе.
Энтони не пытался его утешить словами. Он просто ходил. И качал. Его огромная ладонь лежала на спинке сына, покрывая её почти целиком, и этот жест — такой простой и такой естественный — наконец-то начал доходить до него самого. Доходить тем, что его прикосновение не калечит. Не пугает. А защищает.
Он всё ещё смотрел на меня через комнату, но теперь в его взгляде, помимо усталости и страха, появилась крошечная, робкая искорка понимания. И надежды.
На следующий день
Энтони
Тишина в гостиной была зыбкой, хрупкой. Логан, наконец-то измученный болью, уснул у меня на груди, его горячее, потное личико прижалось к моей шее. Я сидел неподвижно, боясь дышать, боясь пошевелиться, чтобы не нарушить этот хрупкий мир. Каждый мускул был напряжён, каждая нервная окончание насторожена, будто я держал на руках не сына, а стеклянный шар, который мог рассыпаться от малейшей неверной вибрации.
Именно в этот момент Льдинка вошла в комнату. В её руках была сумка, и по тому, как она её держала, и по выражению её лица — решительному и немного виноватому — я всё понял ещё до того, как она открыла рот.
— Мне нужно съездить, — проговорила она тихо, но чётко, стараясь не будить Логана. — Ненадолго. Час, не больше. Закупорить кое-что, чего не хватает для него.
Мой мир, этот хрупкий стеклянный шар, треснул с оглушительным грохотом, который услышал только я. Кровь отхлынула от лица, оставив после себя ледяную пустоту. Я резко, почти инстинктивно поднялся с дивана, забыв обо всей осторожности. Спящий Логан вздрогнул у меня на плече, и моё сердце упало в пропасть.
— Погоди, стой, — мои слова прозвучали хриплым шёпотом, полным чистой, животной паники. — Ты... ты оставляешь его... со мной? Одного?