Игра с огнём: Тень его сердца

48. Тихая гавань

Прошло ещё три месяца

Логану стукнуло пять месяцев. И началось то, чего я боялась больше всего. Не бессонных ночей и не пронзительных криков — я была готова к этому. Я боялась его. Энтони.

Полезли зубки.

Наш сын превратился в маленький, красный, непрерывно стонущий комок боли. Его обычно ясные глазки были затуманены слезами, щёки пылали румянцем, а слюни текли рекой. Он плакал тихо, но постоянно — надрывно, устало, безутешно. Это был не крик требования, а монотонный, изматывающий стон страдания, который проникал в самые потаённые уголки души и медленно сводил с ума.

И Энтони сходил с ума.

Он не показывал этого открыто. Не рвал на себе волосы и не кричал. Внешне он был собран, даже холоден. Но я-то видела. Видела, как он ходил. Как маятник, заведённый до предела. Из угла в угол по спальне, тяжёлыми, отмеренными шагами, потом выходил в коридор, доходил до конца и возвращался обратно. Его движения были механическими, будто им управляла какая-то невидимая, разрушающая его изнутри сила. Взгляд, устремлённый в никуда, был остекленевшим и диким одновременно — взгляд зверя в клетке, который видит угрозу, но не может до неё дотянуться.

Он не мог находиться рядом с кроваткой больше минуты. Подходил, замирал, впиваясь глазами в Логана, который безумно тер кулачками воспалённые дёсны и заходился этим тихим, душераздирающим плачем. И его лицо, обычно такое непроницаемое, искажалось гримасой — смесью такой всепоглощающей жалости, беспомощности и немой, животной ярости, что становилось страшно. Он не выдерживал, резко отшатывался, как от огня, и снова начинал свой бесконечный, бесцельный марш, сжимая и разжимая кулаки.

— Он плачет, — произнёс он как-то раз, остановившись посреди комнаты. Его голос был плоским, безжизненным, будто лишённым души. — Он всё время плачет. Это ненормально.

— Это зубы, Энтони, — попыталась я объяснить, сама едва держась на ногах от усталости и сочувствия к ним обоим. — Так бывает. Это больно, но это пройдёт. Все через это проходят.

— Нет! — он резко обернулся ко мне, и в его глазах вспыхнуло то самое безумие, тот хаос, что я видела в родзале. — Это не зубы! Это что-то другое! Он же не перестаёт! Он мучается! А я не могу... я не могу это остановить!

Он ударил кулаком в косяк двери — не со всей силы, но достаточно резко и точно, чтобы дерево треснуло с глухим, щемящим звуком. Он даже не поморщился, не почувствовал боли в сбитых костяшках. Он просто снова схватился за голову, сжимая виски пальцами, будто пытаясь выдавить из себя решение.

— Я должен это исправить. Должен найти способ. — Он говорил сквозь зубы, его речь была отрывистой, горячечной. — Что ему нужно? Скажи, что ему нужно?! Назови! Я достану всё что угодно!

Он требовал ответа, как будто я могла дать ему волшебное слово, заклинание, которое мгновенно остановило бы боль. Он рыскал по дому, принося то грелку, обёрнутую в полотенце, то кубики льда, то самые яркие и громкие игрушки, — и каждый раз, когда Логан лишь слабо отталкивал его «помощь» и продолжал стонать, паника в глазах Энтони росла, достигая панических высот.

Ночью было хуже всего. Он не спал. Он сидел на краю нашей кровати, спиной к кроватке, сгорбившись, и просто слушал. Каждый всхлип, каждый сдавленный стон, каждый шорох заставлял его вздрагивать всем телом, как от удара током. Он был как струна, натянутая до предела, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Темнота лишь усугубляла его страх, делая его более острым, более иррациональным.

Его страх был почти осязаемым. Он витал в воздухе, густым и удушающим туманом. Он не боялся за себя. Он боялся той боли, которую не мог контролировать, не мог устранить, не мог взять на себя. Это бессилие съедало его изнутри, выжигало дотла, превращая в измождённого, одержимого призрака, в чьём мире осталась одна-единственная, невыполнимая цель — остановить страдания своего сына. И эта невозможность добиться цели грозила уничтожить его.

Утро не принесло облегчения. Я носила Логана на руках, он более-менее успокоился, утомлённый собственными ночными страданиями. Он сонно чесал воспалённые дёсны о специальную прорезывателю, игрушку-кольцо, и смотрел на меня своими огромными, ясными голубыми глазами, в которых ещё стояла тень недавней боли. В эти короткие минуты затишья он был таким же ангельским созданием, как и всегда, и это лишь сильнее подчёркивало кошмар прошедшей ночи.

Энтони не находил себе места. Он метался по гостиной, его движения были резкими, порывистыми. Он то хватался за спинку кресла, то проводил рукой по лицу, будто пытаясь стереть с него маску усталости и отчаяния. Он смотрел на нас — на меня и на сына — но взгляд его был отстранённым, будто он видел не нас, а какую-то внутреннюю, невыносимую картину. Я видела, как он сходит с ума. Буквально. Понимание этого леденило мне душу.

Он остановился напротив, его взгляд упал на Логана, и снова по его лицу пробежала судорога беспомощности.

— Возьми его, — тихо, почти беззвучно, попросила я, протягивая ему нашего сына.

Энтони отшатнулся, будто я предложила ему взять в руки раскалённый уголь.

— Он же плачет, — проговорил он хрипло, не отрывая испуганного взгляда от Логана. В его голосе звучала не просто констатация факта, а глубокая, укоренившаяся уверенность в собственной вине. Он был убеждён, что его прикосновение лишь усугубит страдания.

Я не стала спорить. Не стала повторять заезженные фразы про зубы. Вместо этого я сделала шаг к нему, поднялась на цыпочки и мягко, нежно поцеловала его в щёку, чувствуя под губами напряжение его кожи, а затем — в губы, пытаясь передать через это прикосновение всё своё спокойствие, всю свою веру в него. Он замер, его дыхание перехватило.

— Он плачет не из-за тебя, — прошептала я, глядя прямо в его глаза, в эти пронзительные синие глубины, теперь испещрённые красными нитями капилляров от бессонницы и внутренней пытки. — Понимаешь? Никогда не из-за тебя. И не из-за того, что с ним что-то не так. С ним всё в порядке. Он совершенен.

Я положила ладонь ему на грудь, чувствуя под пальцами бешеный стук его сердца.

— У него режутся зубки. Это нормально. Это больно, да. Но это — норма. Так растут все дети. И твоё прикосновение, твой голос, твои руки — это не боль. Это единственное, что может его утешить, даже если он плачет. Особенно когда он плачет.

Я медленно взяла его руку — большую, сильную, со сбитыми костяшками — и поднесла её к Логану. Он попытался отдернуть её, но я удержала.