Игра с огнём: Тень его сердца

7. Точка кипения

Я почти всю ночь пролежала и обдумывала то, что мне рассказал Энтони. Мне стало искренне жаль его. Ведь он был ребенком, а его просто пытал собственный отец. И я понимаю, что это ещё малая часть того, что он пережил. Мне предстоит узнать все, чтобы помочь ему, чтобы он стал лучше, чем сейчас. Хотя бы на чуть-чуть.

Я проснулась раньше, чем Энтони, он все так же обнимал меня и утыкался мне в шею. Он был похож на ребенка, который нуждается в защите, но я понимаю, что это лишь сейчас он такой, как проснется — он снова станет айсбергом.

Я лежала и не вставала, чтобы насладиться этой картиной. Я поглаживала его спину, а также голову. Он спал как убитый.

Наверное, через час он стал просыпаться, я это поняла, когда он стал сжимать меня и потягиваться одновременно. Он открыл глаз и приподнял голову. Его глаза были красные, и это выглядело страшно. Его голубые глаза стали ещё ярче на фоне красных капилляров.

— Сколько время? — прохрипел он едва слышным голосом.

— Скорее всего, где-то обед, — прошептала я, смотря на него.

Он потянулся и развалился на кровати, снова прикрыв глаза, а затем почесал свой живот и вздохнул, почавкав. Я сдержалась, чтобы не посмеяться, он, кажется, снова уснул, а я смотрела на него. Но через мгновение он открыл глаза и приподнялся на локтях, посмотрел на меня из-под полуоткрытых век, а затем, облизнув свои чуть засохшие губы.

— Ты давно проснулась? — он зевнул во весь рот и уставился снова на меня, и в его глазах появилось осознание.

Я быстро схватила его за руку, когда он хотел встать, а затем я просто навалилась на него.

— Стоять, я ещё не проснулась, а у тебя явно болит голова и плохо себя чувствуешь, — прошептала я, и он напрягся, но не вставал.

— Я нормально себя чувствую, — ответил он холодно. — Мне нужно вставать.

— А мне нужно полежать, — проворчала я.

— Льдинка, — сказал он предупреждающим тоном.

— Энтони, я хочу полежать, сделай одолжение и закрой свой рот хотя бы на минуту, — прошипела я, а затем захватила его в объятия.

Он лежал и ждал, когда я его отпущу, но я ведь не отпущу. Я не позволю, чтобы он снова закрылся от меня после такого признания. Мне нужно удержать его, чтобы он привык и понял, что он не один.

Через некоторое время он уже начал терять терпение и силой высвободился от моих рук и уложил меня в сторону, а затем встал и вышел из комнаты. Я нахмурилась, но не побежала за ним, а пошла умываться.

Через время я вышла вниз на кухню, где меня ждал Шон с напряженным лицом. Сейчас, видимо, снова начнется.

— Виолетта, — проговорил тихо, но напряженно он. — Что ты сделала?

— Что я сделала? — выгнула я бровь и прошла мимо него на кухню.

— Ты что-то с ним сделала, — он пошёл за мной и нахмурился. — Что ты сделала, я ещё раз спрашиваю.

— Да что не так? Он вчера пришел ко мне пьяным и признался в том, что делал его отец. А сегодня утром закрылся от меня и хотел уйти, но я не дала этого, а потом он просто ушел, — проговорила я, не оборачиваясь к нему.

Я сделала себе быстро чай и села за стол есть свой обед, получается. Шон хмурился и встал напротив, по другую сторону стола.

— Он в бешенстве, — прошептал он.

Я подняла взгляд и пожала плечами, а затем буркнула:

— Не моя вина.

— Виолетта, — вздохнул нервно Шон. — Он поехал, блядь, на вторую квартиру, куда не ездил уже давно. Он сейчас там все разнесет.

— Пусть, — я улыбнулась.

— Ты его провоцируешь, — прошипел Шон.

— Провоцирую? Вы меня все дурой выставляете, но не хотите понять меня. Он чуть меня не застрелил, постоянно закрывается, — раздраженно ответила я. — Пусть разносит все что хочет.

Шон закрыл лицо руками и протер, а затем уставился на меня и покачал головой.

— Он скоро потеряет терпение. Я же говорил тебе дать ему время. Не настаивай, не проси. Просто жди. Просто молчи. Так сложно помолчать в какие-то моменты? — он сел за стол.

— Чтобы стать его игрушкой? — я хмыкнула.

— Да ты никогда не станешь для него игрушкой. Он даже не видит в тебе игрушку. Он никогда так не относился к девушкам, как к тебе. Для него они были просто на раз, а если что-то ему говорили, то он их просто убивал. Но ты же... Ты этим пользуешься просто и ведешь какую-то свою собственную игру. Ты не видишь многое, хотя это лежит перед твоим носом. Хватит пользоваться тем, что он нихера тебе не делает, хотя мог из-за твоего языка и твоих действий, — голос Шона стал холодным.

Я посмотрела на него и откинулась на стул, а затем выгнула бровь и прошептала:

— И что же он делает?

— Да он тебе блядь псину купил, хотя сам ненавидит их. Он их терпеть просто не может. Он искал тебя, когда тебя украли. Он не трогал никого целый год, когда ты ушла. Он не трахался ни с кем год. Он открывается тебе, но по-своему. Ты просто закрываешь на все это глаза и становишься постоянно жертвой. Даже сейчас ты могла его не останавливать, а просто блядь позволить уйти. Ему сложно, Виолетта. Ему очень сложно. Он никому не открывался, но ты почему-то, почему-то именно тебе он пытается открыться, — его голос стал холодным шепотом, а затем он просто встал из-за стола и пошёл к выходу, но кинул на последок: — Когда ты это заметишь, то станет совершенно поздно. Он будет тебя терпеть до того момента, пока ты его не предашь, а если предашь, то уже ничего не сможешь вернуть. Ты так и сдохнешь в своих мыслях, как делаешь это сейчас. А твоя гребаная игра с ним закончится плохо.

Я смотрела ему вслед, когда он уходил. В моей голове сейчас было пусто, Шон говорил какую-то херню. Пустота. После его слов в голове осталась только густая, звенящая пустота. Словно он не кричал, а выжег всё внутри каленым железом.

Какую чушь он нес? Какая игрушка, какое предательство? Он говорит, будто я должна быть благодарна, что он меня не убил. Это что, теперь высшая мера любви? Не застрелить — уже признание чувств?

«Он тебе псину купил». И что? Это что, индульгенция на все грехи? Теперь я должна забыть, как его глаза становились стеклянными и пустыми? Из-за собаки я обязана терпеть всё это?

Шон видит только его боль. Его сложный путь. Его борьбу. А моя? Я что, просто декорация в его великой трагедии? Фон, который должен молчать, ждать и понимать? Я пыталась понять! Я терпела его отстраненность, его ярость, его пьяные признания. А когда я перестала просто молчать, я сразу стала провокатором.