Страница 169 из 187
Через час, который показался вечностью, пришла медсестра. Она быстро и профессионально осмотрала меня.
— Пора, мамочка, — сказала она с ободряющей улыбкой. — Пойдёмте.
Энтони мгновенно встал, его присутствие стало ощутимым, как щит за моей спиной. Он не брал меня на руки, но его рука легла на мою поясницу, поддерживая, направляя, принимая часть моего веса, пока мы шли по яркому, стерильному коридору в родзал.
Я думала, что схватки — это пик боли, предел, за которым уже ничего нет. Я ошибалась.
То, что началось в родзале, было чем-то иным. Меня переложили на родильный стол. В комнате появился акушер — мужчина лет сорока с спокойными, уверенными руками. Энтони бросил на него быстрый, оценивающий взгляд, его глаза чуть сузились, почувствовав рядом со мной другого мужчину в такой интимный момент. Но он лишь молча отмахнулся от этой мысли — сейчас было не до ревности.
И началось. Я стала рожать. Боль была вселенской, абсолютной, разрывающей каждую клеточку тела. Я кричала, не стесняясь, не сдерживаясь, целиком отдаваясь этому процессу.
Энтони стоял рядом, чуть нахмурившись. Его лицо было сосредоточенным маской, но не белым от ужаса. Нет, он видел и хуже — кровь, насилие, смерть. Но это... это было иным. Его глаза не отрывались от моего лица, залитого потом и слезами, и в них читалась не паника, а глубокая, сосредоточенная обеспокоенность. Он видел мою боль, каждую её секунду, и сам невольно напрягался в такт моим схваткам, его плечи и руки сковывало стальное напряжение. Он не мог контролировать это, не мог остановить, и это бессилие заставляло его челюсть сжиматься так, что мышцы на скулах ходили ходуном. Но он не отворачивался. Он смотрел. Дышал со мной в такт, когда акушерка командовала «дыши!», и его большая рука сжимала мою, становясь единственной твердыней в этом хаосе боли.
Время в родзале потеряло всякий смысл, растянувшись в бесконечную ленту боли и напряжения. И вдруг тишину разорвал резкий, чистый, требовательный плач.
Мои глаза, затуманенные слезами и потом, инстинктивно метнулись туда, где акушерка быстро и ловко обрабатывала крошечное, покрытое белым налетом тельце.
— Мальчик! — прокричала кто-то радостно, и это слово прозвучало как самый прекрасный приговор.
Медсестра, улыбаясь, уже повернулась к Энтони, чтобы вручить ему запеленутый сверток. Но он резко отстранился, его движение было почти отталкивающим.
— Погодите, — проворчал он хрипло, его голос был низким и властным, заставив медсестру замереть на месте. — У меня жена тут чуть не сдохла. Мне нужно удостовериться, что с ней всё нормально.
Он не смотрел на ребенка. Его весь мир в эту секунду сузился до меня. Он наклонился ко мне, его большое тело заслонило яркий свет ламп, и его руки, такие сильные и такие нежные, легли по обе стороны от моего лица.
— Ты как себя чувствуешь, Льдинка? — прошептал он, и его голос дрогнул, выдавая то напряжение, которое он так старательно скрывал все эти часы.
Я смогла сфокусировать на нем взгляд. Всё тело было одной сплошной болью, пустой и разбитой.
— Хуёво, — выдохнула я, и мои губы расплылись в слабой, изможденной улыбке.
Он рассмеялся — коротко, глухо, с облегчением.
— Значит, хорошо, — он наклонился ещё ниже и прижался лбом к моему, его дыхание смешалось с моим. — Значит, всё в порядке.
Только тогда, убедившись, что я жива, что я в сознании, что я могу его ругать, он позволил себе отвести взгляд. Медсестра, дождавшись, осторожно подошла и положила тёплый, запеленутый свёрток мне на грудь.
Я инстинктивно обняла его. Крошечное личико, сморщенное и красное, причмокивало губами. Тёмные мокрые волосики, длинные ресницы... и его глаза. Они были широко открыты и смотрели на меня — синие, ясные, точь-в-точь как у отца. В них не было ни страха, ни боли — только чистое, безмятежное созерцание.
Энтони замер, смотря на нас. Его рука медленно, почти нерешительно, потянулась и коснулась крошечной щеки большим пальцем. Он провёл по ней, ощущая бархатистую кожу, и его собственные синие глаза наполнились чем-то таким старым и первозданным, что у меня перехватило дыхание. Это был не дон Скалли. Это был просто мужчина, впервые увидевший своего сына.
— Логан, — проговорил Энтони твёрдо, его голос, привыкший отдавать приказы, на этот раз звучал с непривычной нежностью. — Логан Скалли.
Прошла неделя. Семь дней, которые перевернули всё с ног на голову. Я научилась понимать каждый его писк, различать, когда он хочет есть, а когда просто просится на руки. Кормила его.
И вот — день выписки.
Я аккуратно завернула Логана в мягкую голубую пелёнку, его крошечное личико выглядывало из складочек ткани, а сонные глазки щурились от света. Оделась сама — в свободное платье, которое ещё скрывало следы недавней битвы, и вышла из палаты, чувствуя себя одновременно бесконечно уставшей и невероятно сильной.
Двери роддома распахнулись, и меня ошеломило яркое солнце. Но ещё больше — фигура, застывшая прямо перед входом.
Энтони. Он стоял один, отсекая собой весь остальной мир. Не в чёрном костюме, а в простых тёмных джинсах и футболке, которая обтягивала его мощные плечи. Руки были скрещены на груди, но в его синих глазах, прищуренных от солнца, не было привычной суровости — только тихое, немое облегчение.
Он не смотрел по сторонам, не искал глазами свиту или машины. Его взгляд был прикован только ко мне и к маленькому свёртку в моих руках. Воздух вокруг него вибрировал от сдержанной силы и той самой собственнической гордости, что грела лучше любого одеяла.
Он сделал шаг вперёд, и всё остальное перестало существовать. Не было ни шума города, ни любопытных взглядов — только он, я и наш сын.
Он не стал говорить ничего. Просто протянул руки, и я осторожно передала ему Логана. Его большие, сильные руки так естественно приняли хрупкий свёрток. Он прижал его к своей груди, заслонив от мира широкой спиной.
— Домой, — сказал он просто, и это слово прозвучало как самая надёжная клятва.
Дверь машины захлопнулась, отсекая внешний мир. В салоне пахло чистотой, кожей и едва уловимым сладковатым запахом новорождённого — нашим Логаном.
Энтони устроился рядом, но не откинулся на спинку сиденья. Он сидел прямо, застыв, как скала. Логана он держал на руках, не передавая его мне, не отдавая в автокресло. Казалось, он забыл обо всём на свете.