Страница 170 из 187
Он смотрел на сына. Не мигая. Его широкие ладони, привыкшие сжимать холодную сталь, теперь с невероятной, почти пугающей бережностью поддерживали крошечное тельце, завёрнутое в голубую ткань. Его взгляд, всегда такой острый и оценивающий, сейчас был прикован к каждому движению спящего лица: к полуприкрытым векам с длинными ресницами, к пухлым губам, беззвучно шевелящимся во сне, к маленькому носику.
Он почти не дышал. Грудь его не колыхалась, лишь плечи были неестественно напряжены, как будто он боялся своим дыханием потревожить хрупкий сон. В его позе, в его окаменелости, читалось нечто большее, чем просто умиление. Это был трепет. Благоговение. Шок от осознания того, что эта хрупкая, бьющаяся в такт его собственному сердцу жизнь — его. Навсегда.
Затем он медленно, очень медленно поднял на меня глаза. В его синих глазах бушевала целая буря — немое изумление, какая-то дикая, животная нежность.
Он не сказал ничего. Он просто наклонился ко мне, его рука, не отпускающая Логана, легла мне на плечо, а губы нашли мои.
Это был не страстный поцелуй, какими обычно были его поцелуи. Это было что-то другое. Медленное, влажное, почти неловкое от переполнявших его чувств. В нём была благодарность. Признание. Обещание. И та тихая, общая тайна, что теперь навсегда связала нас втроём.
Он оторвался, его лоб остался прижатым к моему, а его дыхание, наконец, вырвалось наруху — сдавленное, прерывистое.
— Спасибо, — прошептал он хрипло, и в этом одном слове был весь он. Весь их пройденный ад, вся боль и это чудо, что теперь спало у него на руках.
Машина бесшумно подкатила к особняку. Ещё до того, как Лиам успел заглушить двигатель, Энтони уже выходил из машины, прижимая к груди свёрток с Логаном.
Он не стал ждать, пока кто-то откроет ему дверь. Он вошёл первым, и его голос, низкий и не терпящий возражений, прокатился по мраморному холлу:
— Всем выйти.
В его тоне не было злости — только абсолютная, железная решимость. Охранники, горничные — все замерли на мгновение, а затем безмолвно и быстро начали покидать помещение, растворяясь в боковых коридорах и выходя через чёрный ход. Он выгонял их не со злости, а потому что в этот момент весь его мир должен был помещаться в этих стенах. Только он, я и наш сын.
Он поднялся по лестнице на второй этаж, не оборачиваясь, уверенный, что я следую за ним. Его шаги были беззвучными на мягком ковре. Он толкнул дверь в нашу спальню — большую, залитую сейчас мягким послеобеденным светом.
Он подошёл к большой кровати и с той же невероятной, пугающей бережностью уложил голубой свёрток по самому центру. Логан во сне пошевелился, сморщил носик, но не проснулся.
И тогда Энтони замер. Полностью. Он стоял над кроватью, склонив голову, его мощная спина была напряжена, а руки повисли вдоль тела. Он смотрел на сына, и в этой его неподвижности была какая-то древняя, животная серьезность. Как будто он пытался запечатлеть в памяти каждую чёрточку, каждую пылинку на его коже, осознать весь невероятный масштаб произошедшего.
Я села на край кровати, чувствуя, как проваливаюсь в мягкий матрас. Моё тело ныло от усталости, но сердце билось часто-часто.
— Раздевай его, — прошептала я, глядя на Энтони.
Он не отреагировал. Словно не услышал. Он продолжал стоять, словно вкопанный, его взгляд был прикован к лицу спящего Логана. Его пальцы слегка дрогнули, но он не сделал ни движения. Это был не страх и не нерешительность. Это был священный трепет. Он, который привык брать и разрушать, сейчас столкнулся с чем-то настолько хрупким и совершенным, что боялся прикоснуться, чтобы не осквернить, не сломать эту божественную хрупкость своей грубой силой.
В его замершей фигуре читалась вся глубина его потрясения. Он был готов на всё, чтобы защитить этого малыша, но первый шаг — просто развернуть пелёнку — казался ему самым сложным и важным поступком в его жизни.
— Я не могу, — его голос не просто сорвался, он рассыпался в надтреснутый, почти безумный шёпот. Глаза, прикованные к крошечному свёртку, были дикими, широко раскрытыми, как у загнанного зверя, увидевшего небо в клетке. — Не могу, Льдинка. Он... он хрустальный. Я дышу — и он треснет.
Его дыхание превратилось в хриплые, короткие захлёбы. Грудь вздымалась неровно, будто его душили невидимые руки. Мускулы на лице свело судорогой — гримаса была невыразимой смесью благоговения и чистого, неприкрытого ужаса.
— Эти руки... — он выдохнул с таким отвращением, словно видел на них не шрамы, а свежую кровь. — Они ломали. Рвали. Убивали. Они знают только как брать. Как отнимать. Как... — он затряс головой, и движение было резким, почти истеричным. — Как я могу ими прикоснуться к чему-то... чистому? Они осквернят его. Сожгут. Я чувствую... я до сих пор чувствую на них всё. Всю грязь. Весь грех. Они не для этого.
Я встала и схватила его руку. Его пальцы были сжаты в такой напряжённый кулак, что кости хрустнули. Он дёрнулся, пытаясь отдернуть её, но я держала крепче.
— Сможешь, — я впилась в него взглядом, в его безумие, пытаясь стать якорем. — Эти руки теперь будут твоим искуплением. Не осквернят, а очистятся. Через него.
— Нет! — его крик был резким, горловым, отчаянным. Он рванул руку, но не до конца, словно боялся сделать мне больно даже в этом состоянии. — Ты не понимаешь! Это не смывается! Это въелось в кожу! В кости! Я... я заражён. Я заражу его. Своим прикосновением. Своей проклятой кровью!
Его крик, дикий и раздирающий, пронзил тишину комнаты.
И случилось то, чего он боялся больше всего. Логан, до этого мирно посапывавший, вздрогнул всем своим крошечным тельцем. Его личико сморщилось, губы задрожали, и из его груди вырвался тонкий, пронзительный, испуганный плач.
Энтони застыл, как громом поражённый. Его безумие достигло пика. Он отшатнулся от кровати, будто от раскалённого железа, его глаза полыхали паникой.
— Видишь? — он прошипел сдавленно, и его голос был похож на стон раненого животного, на грани агонии. В нём не было ничего человеческого — только чистый, неконтролируемый ужас. — Я уже... я уже его ломаю... Моим голосом... моим присутствием... Он чувствует! Он знает, какое чудовище стоит рядом! Он плачет от меня!
Он схватился за голову, его пальцы впились в волосы, сжимая так, что кожа на висках побелела.
— Он плачет от меня, Льдинка! — его крик перешёл в надрывный шёпот, полный саморазрушения. — Я даже не прикоснулся... а уже причиняю боль. Я — яд. Я проклятие для него.