Страница 168 из 187
Мы вырвались на свежий воздух, и мои лёгкие вдохнули прохладу. Но перед глазами предстала картина, почти столь же хаотичная, как и внутри. Шарлотта, вся красная от волнения, тыкала пальцем Шону в грудь.
Лиам, единственный сохронял спокойствия, уже стоял у открытой двери чёрного внедорожника, его лицо было невозмутимым, но пальцы нервно постукивали по крыше машины.
Энтони пронёс меня мимо них, не удостоив ссору ни взглядом. Он бережно, но быстро усадил меня на мягкое заднее сиденье, поправив подушку, которую всё-таки успели положить. Затем он обошёл машину и сел рядом, его мощное тело заняло почти всё пространство, но его близкость была единственным, что меня успокаивало.
Лиам мгновенно рванул с места, едва захлопнулась дверь. Машина плавно, но быстро тронулась, оставляя особняк и крики Шарлотты позади.
Я вцепилась в руку Энтони, сжимая её так, что мои ногти впивались в его кожу сквозь ткань рубашки. Очередная схватка скрутила меня, вынудив согнуться и застонать.
— Льдинка, всё хорошо, — его голос прозвучал прямо у моего уха, низкий, твёрдый, как скала. Он не пытался высвободить руку, позволив мне сжимать её. Его другая рука легла мне на затылок, прижимая моё лицо к его плечу. — Потерпи. Просто потерпи, прошу. Мы уже почти там.
Он говорил это снова и снова, его слова смешивались с рёвом двигателя и звуком города за окном. Его дыхание было ровным и спокойным, и я пыталась синхронизировать с ним своё, сбившееся от боли и страха.
— Я не могу... — выдохнула я в очередном перерыве между схватками.
— Можешь, — возразил он без тени сомнения, его губы коснулись моего виска. — Ты самая сильная женщина, которую я знаю. Ты справишься. Я с тобой.
И в этих простых словах, в его твёрдой руке, в его непоколебимой уверенности была сила, которая заставляла верить, что я и правда смогу.
Машина резко затормозила у главного входа роддома. Даже не дожидаясь, пока Лиам полностью остановится, Энтони распахнул дверь и, бережно подхватив меня на руки, понёс к стеклянным дверям. Его шаги были быстрыми и чёткими, он не обращал внимания на мелькающие вокруг лица и голоса.
Нас сразу же проводили в предродовую палату — просторную, светлую, пахнущую антисептиком и тишиной, которая казалась зловещей после уличного хаоса. Энтони осторожно уложил меня на кушетку, его руки ни на секунду не отпускали меня.
Вошла врач — женщина лет пятидесяти с спокойным, усталым лицом. Она молча осмотрела меня, её руки были опытными и безличными.
— Раскрытие маленькое, — произнесла она наконец, снимая перчатки. — Ещё не скоро. Настраивайтесь на долгий процесс. Первые роды, всё идёт в пределах нормы.
— Что?! — мой крик прозвучал резко и громко, разрывая стерильную тишину палаты. Слёзы сами собой хлынули из глаз. — Как это не скоро? Я уже не могу! Это ад!
Энтони молча сжал мою руку, его взгляд стал тёмным, почти чёрным. Врач лишь пожала плечами, привычная к таким реакциям.
— Походите, если есть силы. Ускорит процесс. Медсестра зайдёт позже.
Дверь закрылась за ней, и я осталась одна с Энтони в этой белой, бездушной комнате. Тишина стала давить на уши.
Я сползла с кушетки и начала ходить. Вперёд-назад, от стены к стене, как раненая зверюга в клетке. Каждый шаг давался с трудом, каждый поворот корпуса отзывался новой болью.
Часы тянулись мучительно медленно. Я ходила и стонала. Тихие стоны сначала, потом громче, пока они не стали почти непрерывным рычанием. Я плакала. Слёзы текли по лицу сами собой, смешиваясь с потом. Я опиралась на подоконник, на спинку стула, на руку Энтони, который шёл рядом, молчаливый и мрачный, его обычно холодные глаза сейчас горели беспомощной яростью.
— Не могу больше... — выла я, останавливаясь и сгибаясь пополам от очередной схватки. — Энтони, сделай что-нибудь! Вырежи его уже!
Он не отвечал. Он просто подхватывал меня, когда я готова была рухнуть, и его молчание было красноречивее любых слов. Он тер мою спину, когда боль становилась невыносимой, и подавал воду, и его пальцы стирали слёзы с моих щёк с той самой нежностью, что всегда была только для меня.
Но время не двигалось. Боль не прекращалась. А врачи всё не шли.
— Твою мать, — прошипела я, без сил катаясь на этом чёртовом надувном шаре. Каждое движение отзывалось тупой, изматывающей болью во всём теле. Воздух с шипом выходил из-под меня, словно насмехаясь. — Это пиздец. Мамочка, спаси меня... — я зажмурилась, обращаясь к давно ушедшей матери, к небу, к кому угодно, лишь бы это прекратилось.
Энтони молча опустился на корточки передо мной, его колени хрустнули. Его огромная, привыкшая сжимать рукоять пистолета ладонь легла на моё колено, и это прикосновение было удивительно мягким.
— Льдинка, — его голос прозвучал тихо, почти срываясь, и я открыла глаза. Его лицо было на одном уровне с моим, и в этих синих, вечно холодных глазах я увидела такую боль и такую беспомощность, что мне стало почти жаль его. — Если бы можно было... я забрал бы всю твою боль. Всю до капли. Я бы взял её на себя, не задумываясь.
Я дышала, как меня учили — коротко, прерывисто, зажмуриваясь на пике схватки и выдыхая с стоном, когда она отпускала. Его рука не убиралась с моего колена, тёплая и твёрдая, единственная точка опоры в этом море агонии.
— Знаю, — выдохнула я, когда смогла снова говорить. — Знаю, что взял бы.
Он не отвечал. Он просто смотрел на меня, и в его взгляде было больше, чем в любых словах. Вся его мощь, вся его власть были бессильны здесь, и это мучило его больше, чем любая физическая боль. Он мог бы разнести эту палату в щепки, запугать весь персонал больницы, но заставить мое тело рожать быстрее — нет. И он впервые в жизни столкнулся с чем-то, что не мог контролировать, и это ломало его изнутри.
— Ты хочешь, чтобы я пошёл с тобой? — его голос прозвучал тише обычного, нарушая тишину палаты. Его рука лежала на моей ноге, большой палец медленно водил по коже, пытаясь хоть как-то унять дрожь, сотрясавшую моё тело. — Я могу быть рядом на родах, Льдинка. Только скажи.
Я зажмурилась, пропуская через себя очередную волну боли. Его слова доносились сквозь туман, в котором я тонула. И в этом тумане его голос был единственным якорем.
— Да, — выдохнула я наконец, открывая глаза и встречаясь с его взглядом. В его синих глазах читалась такая уязвимость, такая готовность бросить всё и пойти за мной в ад, что у меня сжалось сердце. — Пожалуйста. Останься со мной.
Его пальцы сжали мою ногу чуть сильнее, и он кивнул, не говоря ни слова. В этом кивке была вся его решимость.