Страница 157 из 187
Я подошла к нему сзади, осторожно, как к раненому зверю. Положила ладонь на его напряженное плечо, почувствовала, как мышцы вздрагивают под моим прикосновением.
— Ты сейчас не такой, — прошептала я, проводя рукой по его спине. — Никогда не будешь больше таким. И я уже не такая как раньше.
Он не оборачивался, продолжая с силой рубить мясо. Лезвие ножа с громким стуком било по разделочной доске.
— На моем теле сейчас больше шрамов, чем тогда. Вот, смотри. — Я мягко обошла его и встала перед ним, заслонив собой сковороду. Он попытался отвернуться, но я взяла его руку и прижала ладонь к своей грудине. — Этот вот — от паяльника Варгаса.
Затем повела его пальцы ниже, к бедру.
— Нож Варгаса. Помнишь?
Энтони резко выдохнул. Его пальцы сжались, но не отпустили мою руку. Он наконец поднял на меня взгляд. В его глазах бушевала буря — ярость, боль, вина.
— Не злись, — я приподнялась на цыпочки и поцеловала его потное, соленое плечо. — Тогда я тоже была виновата. Полезла в сейф, украла деньги. Мы оба настрадались. Мы оба платили за это. И до сих пор платим.
Он отшвырнул нож в раковину с оглушительным лязгом. Руки его дрожали. Он схватил меня за лицо, крепко, почти больно, заставляя смотреть на него.
— Никто не имел права прикасаться к тебе, — прошипел он, и голос его звучал хрипло, срываясь. — Никто. Даже тогда. Особенно тогда. Я должен был... Я...
Он не договорил, просто притянул меня к себе и прижал так сильно, что кости затрещали. Его лицо уткнулось в мое плечо, и я почувствовала, как бешено бьется его сердце.
— Мы прошли через ад, — прошептала я ему в шею, гладя его взъерошенные волосы. — Оба. И вышли не такими, как были. Ты не тот монстр, а я не та жертва. Мы просто... мы.
Он молчал еще несколько мгновений, просто дыша мне в волосы. Потом отстранился. Он провел большим пальцем по моей щеке.
— Мясо подгорит, — хрипло произнес он и повернулся к плите, снова надевая маску невозмутимости. Но его рука, когда он брал щипцы, уже не дрожала.
Я стояла рядом с ним у раскаленной плиты, прислонившись бедром к столешнице. Говорила о чем-то легком, бессмысленном — о форме облаков, о назойливой чайке, о глупом сне, который приснился прошлой ночью. Смеялась над своими же шуткам, пытаясь растопить ледяную напряженность, что все еще висела в воздухе.
Он молча слушал, переворачивая мясо щипцами. Уголок его рта иногда вздрагивал в подобии улыбки, но взгляд оставался мрачным, устремленным в какую-то свою бездну. Я поднялась на цыпочки и поцеловала его в щеку, в уголок напряженных губ, пытаясь вернуть его к себе, к нам, к этому кухне, к этому моменту.
— Скажи мне это, — прошептал он вдруг, не глядя на меня, переворачивая очередной кусок мяса. Его голос был низким, приглушенным шипением жира.
Я поняла сразу. Поняла без слов. И улыбка сама собой расплылась по моему лицу, легкая, беззаботная, как будто он попросил передать соль.
— Я люблю тебя, — ответила я.
Он замер на секунду, его пальцы сжали металлические щипцы так, что костяшки побелели. Он глубоко вздохнул, все еще не в силах поднять на меня глаза. В его позе, в наклоне головы читалась тяжелая, неподъемная борьба.
— Я не могу сказать тебе того же, — проговорил он на выдохе, и в этих словах была не грубость, а мучительная, выстраданная честность. Признание собственной немоты, собственной неспособности выдать ту валюту, которой я так легко с ним расплачивалась.
Я положила ладонь ему на спину, ощущая тепло его тела.
— Я знаю, — прошептала я в ответ, и в моем голосе не было ни обиды, ни разочарования. Было лишь тихое, безоговорочное понимание.
Он наконец повернул голову и посмотрел на меня. В его синих глазах бушевал настоящий ураган — благодарность, боль, страх. Он не сказал ничего. Просто наклонился и прижался губами к моему виску — жесткий, быстрый, почти неловкий поцелуй, в котором было больше истины, чем в тысяче признаний.
Потом он выпрямился, сгреб готовое мясо на тарелку и грубовато ткнул вилкой в мой бок.
— Тащи салат. Есть охота.
Я прослезилась от этого. И расплакалась. Тихие, предательские слезы покатились по щекам сами, не спросив разрешения. Это было слишком — его жесткое, неловкое прикосновение, в котором было столько настоящей, непричесанной нежности. Та правда, что стояла за его молчанием.
— Я больно сделал? — проговорил он быстро, почти резко, отшвыривая вилку. Его руки тут же обхватили мое лицо, большие пальцы грубо, но с бесконечной осторожностью смахнули слезы. — Где болит? Говори.
— Нет, нет, — покачала я головой, утыкаясь мокрым лицом в его плечо. Пахло дымом, мясом, его дорогим одеколоном и им — просто им. — Просто гормоны... И просто... так сильно тебя люблю, что аж страшно иногда.
Он замер, его дыхание стало ровнее. Он не отпустил меня, а, наоборот, притянул еще крепче. Его ладонь легла на мою голову, большая, тяжелая, удивительно успокаивающая.
— Глупая, — прошептал он хрипло где-то у меня над ухом. В этом слове не было никакого осуждения, одна только смиренная, потрясенная нежность. — Ну чего реветь-то.
Он не говорил «не бойся» или «я тоже». Он просто держал меня, пока мои рыдания не сменились прерывистыми всхлипами, а потом и вовсе утихли. Он дал мне свою тишину вместо ненужных слов и свою крепкую хватку вместо пустых обещаний.
Мы сели есть за стол на террасе. Молчаливое перемирие, повисшее между нами после слез, было теплым и хрупким. Мы ели приготовленный им стейк — он оказался идеально прожаренным, сочным внутри с хрустящей корочкой — и салат, хрустящий и свежий. Он наблюдал за мой, как я прожевываю первый кусок, и в его взгляде читалось редкое, почти неуловимое беспокойство. Я улыбнулась ему с полным ртом и пробормотала «вкусно», и его плечи наконец расслабились.
После еды мы переместились в гостиную. Воздух остыл, и солнце уже не пекло, а ласкало землю перед закатом. Энтони взял с дивана два мягких хлопковых халата — его, темно-синий, и мой, белый. Мы молча надели их. Не знаю, почему мы оделись. Не потому что стало холодно, и не потому что надоела нагота. Просто в этот момент это казалось правильным — укрыться, укутаться в мягкую ткань, создать вокруг себя еще один, маленький кокон, кроме того, что уже был у нас на острове.
Он включил огромный телевизор, пролистал что-то и остановился на каком-то старом черно-белом фильме — комедии с Чаплином. Звук он приглушил почти до нуля.