Страница 156 из 187
Ветерок, легкий и ласковый, гулял по моему телу, едва касаясь кончиков сосков, пробегая по линии бикини, которую теперь обозначал только загар. Я вздохнула и погрузилась в полусон, в состояние блаженного ничегонеделания. Мир сузился до ощущений: горячее дерево под спиной, ослепительный свет на лице, шепот океана где-то вдалеке и тяжелый, спокойный взгляд мужчины, который сидел позади и охранял мой покой. И тихий, едва уловимый трепет жизни глубоко внутри, под ладонью, которую я инстинктивно положила на свой живот.
Я проснулась от того, что спина стала гореть огнем. Солнце все так же нещадно пекло, сместившись и забравшись под край зонта. Я потянулась, кожа на плечах и груди натянулась болезненно, и я поняла — все, я сгорела.
Со стоном я встала с шезлонга и пошла в виллу, походкой марсианки, стараясь лишний раз не шевелить плечами.
Энтони лежал на диване в гостиной, закинув ногу на ногу. В руке у него дымилась сигарета, а на огромном экране молча бежали кадры. Он повернул голову ко мне, и его взгляд сразу стал пристальным, оценивающим.
— Будешь кушать? — проговорила я, чуть морщась от движения губ. — Блин, я сгорела, кажется.
Он мгновенно встал с дивана, затушил сигарету в тяжелой пепельнице из черного стекла и уверенными шагами подошел ко мне. Его пальцы легли мне на плечи, и я взвизгнула от боли.
— Ай! Не трогай!
— Нельзя же так на солнце, — проворчал он, но убрал руку, лицо его стало хмурым. — Я же говорил.
— Знаю, знаю, — буркнула я, — надо кремом намазать. Сейчас.
Я развернулась и пошла в спальню, к аптечке. Достала тюбик с охлаждающим алоэ вера. Раздавила его в ладонях, уже предвкушая, как прохлада погасит этот внутренний пожар.
Но только я собралась намазать спину, как тюбик мягко исчез у меня из рук.
Я обернулась. Энтони стоял сзади, он уже выдавил на свою ладонь прозрачную густую массу.
— Дай, — мягко сказал он. — А то ты себя трогать не даешь.
Я рассмеялась, повернувшись к нему. Его выражение лица было на удивление серьезным, даже обиженным.
— Не даю? — подняла я бровь.
— Ну, вообще не жалеешь меня, — он сделал шаг ко мне, и его голос стал низким, капризным, как у ребенка, которого лишили игрушки. — Ничего. Ни минета, ни секса. Целый день. Тебе не жалко меня?
Я посмотрела на него — большого, сильного, опасного мужчину, который смотрел на меня с наигранной трагичностью в голубых глазах. И сказала прямо, безжалостно:
— Нет.
Его губы дрогнули, изображая глубокую обиду, но в глазах заплясали чертики. Он молча размазал крем по своим ладоням.
— Ну ладно, — вздохнул он с преувеличенной покорностью. — Тогда хоть это мне позволь. Повернись.
Я повернулась к нему спиной, снова закрыв глаза. Его руки, намазанные холодным кремом, легли на мои обгоревшие плечи. Я ахнула от контраста — обжигающей кожи и прохладной густоты.
Он начал втирать крем медленно, осторожно, с какой-то неожиданной нежностью. Его большие, сильные руки, привыкшие ломать и командовать, сейчас двигались почти что с благоговением. Он размазывал крем по всей спине, спускаясь к пояснице, тщательно проходя каждый воспаленный участок. Его пальцы скользили по коже, снимая жар и боль, и по телу побежали мурашки — уже не от боли, а от его прикосновений.
— Вот видишь, — прошептала я, чувствуя, как расслабляюсь под его руками. — Иногда можно и без секса. Можно просто вот так.
Он наклонился вперед, и его губы горячо прикоснулись к моему шее, прямо над линией загара.
— Не согласен, — тихо проворчал он мне в кожу. — Но это тоже сойдет. Пока.
Затем мы пошли на кухню, прохладный мраморный пол приятно холодил босые ноги. Энтони с деловым видом направился к огромному холодильнику, достал оттуда пакет с зеленью, помидоры, огурцы и увесистый кусок говядины.
— Так ты же не умеешь готовить. Ты мне об этом говорил, — прошептала я, наблюдая, как его большие, привыкшие к оружию и жестокости руки неуверенно кромсают салатные листья.
— Сюрприз, — посмеялся он, но смех вышел каким-то напряженным, вымученным.
— Ты ещё клялся! — воскликнула я, подходя ближе.
— Когда такое было вообще? — он бросил взгляд на меня, быстрый, исподлобья.
И тут меня понесло. Понесло на острых, как осколки стекла, воспоминаниях.
— Когда ты меня сделал своей насильно и спиздил с клуба «Бархат». Неужели не помнишь? Ты мне ещё в бедро нож воткнул, — напоминала ему я, и слова вылетали сами, опережая мысли. — За то что я деньги у тебя украла. А потом с моста скинул, там ещё Адриану имел. Под пулями меня поимел.
Он замер. Его рука с ножом замерла над листьями для салата. Лезвие застыло в воздухе, отражая холодный свет галогенных ламп. Он медленно, очень медленно повернул голову ко мне. Шея его скрипнула от напряжения.
Я пожалела, что напомнила. Его глаза, обычно такие ярко-синие и насмешливые, затуманились, ушли куда-то глубоко внутрь, в тот ад, из которого мы оба пытались выбраться. Его лицо стало холодным, каменным, непроницаемым. Таким, каким я видела его в первые дни — маской без эмоций, за которой скрывалась бездна боли и ярости.
Он сделал шаг ко мне. Нож все еще был в его руке. Я не отступила, но сердце заколотилось где-то в горле.
— Нет, стоять, Энтони, — прошептала я твердо, глядя прямо в эти помутневшие глаза. — Я не хотела напоминать. Я не к тому. Просто готовь, ладно? Готовь.
Он замер в двух шагах от меня. Его грудь тяжело вздымалась. Он смотрел на меня, но не видел. Он видел тот нож, ту ночь, того себя — жестокого, отчаянного, потерявшего контроль.
— Ты... — его голос был хриплым, чужим. — Ты думаешь, я могу это забыть? Хотя бы на секунду?
Он не ждал ответа. Его взгляд упал на нож в его руке, будто он только сейчас осознал, что держит его. С отвращением, почти с болью, он швырнул его на столешницу. Лезвие звякнуло и закачалось.
— Я каждый день это помню, — прошипел он, сжимая кулаки. — Каждый божий день. Этот шрам на твоей коже... он горит у меня на глазах.
Он провел рукой по лицу, смахивая невидимую паутину тех воспоминаний.
— Готовить, — пробормотал он глухо, оборачиваясь к плите. — Да. Ладно.
Он взял со стола перец, его движения снова стали резкими, почти механическими. Он не смотрел на меня. Он снова ушел в себя, в того демона, которого я нечаянно вызвала из прошлого.
Воздух на кухне сгустился и стал тяжелым, как свинец. Шипение мяса на сковороде теперь звучало как угроза.