Страница 151 из 187
Мы спустились по изящной лестнице вниз, в просторный салон. Интерьер был выдержан в светлых тонах: бежевая кожа, светлое дерево, хромированные детали. Он провел меня на мини-кухню, которая «мини» разве что по названию. Все было компактно, но невероятно продуманно и дорого: встроенная техника Miele, гранитные столешницы.
Он открыл огромный холодильник, забитый до отказа. Фрукты, сыры, морепродукты, свежайшие овощи, бутылки с водой и соками. Мы набрали еды на скорую руку: сочные манго, папайю, клубнику, кусочек бри и крекеры.
Вместо того чтобы сесть за изящный столик у иллюминатора, он опустился на мягкий диван и посадил меня к себе на колени. Я устроилась поудобнее, чувствуя тепло его тела сквозь тонкую ткань платья и его шорт. Он обнял меня за талию, а я принялась есть.
Я отламывала кусочки сыра, клала их на крекер и отправляла себе в рот. Потом отломила кусочек бри и, повернувшись, протянула ему. Он ловко поймал его губами, его взгляд не отрывался от меня. Я кормила его клубникой, и он прикусывал ягоду, а потом целовал мои липкие пальцы, от чего по спине бежали мурашки. Мы молчали, и в этой тишине было больше интимности, чем в самых страстных речах.
— На месяц да тут? — спросила я наконец, разжевывая сочный кусок манго.
— Да, — он лениво провел рукой по моей спине. — А что? Уже надоело?
— Нет, — я покачала головой, чувствуя, как сок стекает по подбородку. Он тут же мягко вытер его большим пальцем. — Просто надо будет тогда прием врача пропустить. Четвертый месяц, плановый осмотр, — проговорила я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.
Он замер на секунду, его пальцы застыли на моей спине. Затем он вздохнул, и в его вздохе была не обеспокоенность, а скорее легкое раздражение от того, что реальный мир все-таки напоминает о себе.
— Ничего не будет, если ты не сходишь один раз, — сказал он, его голос был спокоен и полон той уверенности, которая могла убедить кого угодно в чем угодно. — Потом просто догонишь и всё. Здесь лучший воздух, лучшая еда, лучшее всё. Это полезнее любого осмотра.
Я улыбнулась его уверенности и кивнула, закидывая в рот последнюю клубнику. Его логика, как всегда, была железной и немного эгоцентричной, но с ним было невозможно спорить.
Затем я посмотрела на него, на его сосредоточенное лицо, и решилась высказать мысль, которая крутилась в голове уже несколько недель.
— Я вообще думаю, что родится мальчик, — проговорила я. — Ну или девочка. Но что-то мне подсказывает, что мальчик.
Энтони молчал. Он не отвел взгляд, но я почувствовала, как мышцы его бедер подо мной напряглись. Как его рука на моей талии на мгновение сжалась чуть сильнее. Он все еще молчал, и в этой тишине я услышала то, чего он не говорил вслух.
Ему еще сложно принимать тот факт, что может родиться мальчик. Мальчик, который будет его кровью, его плотью, его наследником. Мальчик, который может быть как он. Или как его отец. Со всей той жестокостью, тиранией, холодностью и той черной дырой внутри, которая заставляла его самого всю жизнь бежать от собственного отражения.
Я повернулась к нему, положила свою липкую от фруктов руку ему на щеку, заставив его посмотреть на себя.
— Ты не будешь как он, — проговорила я с набитым ртом, но слова были четкими и твердыми. Я сглотнула. — И он не будет как твой отец. Потому что у него будешь ты. Ты будешь другим. Лучшим.
Он смотрел на меня, и сквозь маску денди, сквозь очки я увидела в его глазах редкую уязвимость. Не страх, нет. Сомнение. Глубокое, давнее сомнение в самом себе, в своей способности быть чем-то иным, кроме того, кем его сделали.
Он ничего не сказал. Просто наклонился и прижался лбом к моему плечу, спрятав лицо. Его дыхание было горячим на моей коже. Он просто сидел так, держа меня, и позволял моим словам, моей уверенности в нем, бороться с его демонами. И в этой тихой капитуляции было больше доверия чем в тысяче клятв.
— Пойми, что ты не будешь таким тираном для ребенка, как твой отец был для тебя, — продрожала я, и мой голос, несмотря на тишину, прозвучал твердо и ясно, как удар хрустального колокольчика в этой роскошной каюте. Я сжала его руку в своей. — Я не позволю.
Он не отстранился. Он слушал. Его плечи под моей ладонью были напряжены, как тетива. Он дышал глубоко и ровно, но в каждом его выдохе читалась борьба.
— Все это сложно, — прошептал он наконец, и его голос был низким, приглушенным, лишенным привычной уверенности. Он поднял на меня взгляд, и в его синих глазах, обычно таких холодных и насмешливых, плескалась настоящая, неприкрытая боль. Тень того мальчика, которого когда-то сломали. Он провел рукой по моим белокурым волосам, его пальцы слегка дрожали. — Боюсь, что во мне вспыхнет мысль: «Его надо воспитать к нашему миру». Боюсь, что я стану безумным и буду творить с ним всякое... то же самое. Или даже хуже. Потому что буду знать, как лучше сломать.
Он выдохнул, и это признание, казалось, вырвалось у него с кровью. Самая большая его слабость. Самый главный страх. Не пули, не предательство, не потеря власти. А стать тем, кого он ненавидел больше всего на свете.
Я не стала говорить пустых утешений. Не сказала «не бойся». Его страх был обоснованным и реальным. Вместо этого я взяла его лицо в свои руки, заставив его смотреть только на меня. Заставив его увидеть в моих глазах не страх, а непоколебимую веру.
— Не будешь, — твердо, почти повелительно, сказала я. Каждое слово было как заклинание, как обет. — Потому что я буду рядом. Я буду напоминать тебе, кто ты на самом деле. Не его сын. Не тиран. Ты — Энтони Скалли. Мой муж. Отец моего ребенка. И ты будешь смеяться с ним над глупыми мультиками. Будешь учить его плавать. Будешь рычать на кого-то, и я буду тебя останавливать. Ты будешь тем отцом, о котором сам всегда мечтал.
Я видела, как в его глазах что-то меняется. Ледяная броня трескалась, давая пробиться чему-то теплому и уязвимому. Он смотрел на меня, как на якорь в бушующем море своих демонов.
— Всё будет хорошо, — повторила я уже тише, проводя большим пальцем по его скуле. — Мы справимся. Вместе.
Он не сказал ни слова. Он просто потянулся ко мне и прижал свои губы к моим в долгом, медленном, глубоком поцелуе. Это был не поцелуй страсти. Это был поцелуй благодарности. Поцелуй обета. В нем была клятва бороться. Клятва пытаться. Для него. Для нас.
Когда он оторвался, его лоб снова уперся в мой, и мы сидели так несколько мгновений, просто дыша друг другом в такт легкому покачиванию яхты на волнах.