Страница 146 из 187
Элеонора. Она стояла, прислонившись к колонне, и смотрела куда-то вдаль. Ее лицо было бледным, даже сквозь загар, а в глазах стояла та печаль, которую не могли скрыть никакие улыбки.
— Мне нужно на секунду, — кивнула я подругам и направилась к ней. — Элеонора, — тихо окликнула я, подходя.
Она вздрогнула и обернулась. Увидев меня, ее лицо осветилось натянутой, но доброй улыбкой.
— Привет. Ты выглядишь невероятно красивой, — прошептала она, и ее голос звучал устало.
Я не стала ничего говорить. Просто обняла ее. Она на мгновение замерла, а затем ответила на объятие, крепко сжав меня, словно боясь отпустить.
— Прости, что не смогла тогда приехать сама, — тихо прошептала я ей на ухо. — Выразить соболезнование лично... насчет Доминика.
Она глубоко вздохнула, и ее плечи слегка дрогнули.
— Все в порядке, Виолетт. Правда. Тебе сейчас нельзя грустить. Это твоя свадьба. Твой день.
Я кивнула, сглотнув комок в горле, и отступила, давая ей пространство. Еще раз сжала ее руку и отошла, оставив ее с ее тихой печалью.
Потребовалось мгновение, чтобы найти Энтони в толпе. Он уже искал меня взглядом. Как только наши глаза встретились, он уверенно направился ко мне, и тут же мы оказались в центре кольца гостей. Поздравления, тосты, улыбки — все слилось в один сплошной гул. Энтони отвечал кивками, короткими благодарностями, но его рука никогда не отпускала мою.
Затем он наклонился ко мне.
— Пойдем. Пора.
Он повел меня через толпу к главным воротам, за которыми теснились журналисты. Вспышки фотокамер уже били в глаза, даже на расстоянии.
— Ты думаешь, стоит? — слегка нахмурилась я, инстинктивно прижимаясь к нему.
Он посмотрел на меня, и на его лице расцвела та самая, хищная и безумно меня заводящая ухмылка.
— Я же говорил. Каждая сволочь Восточного побережья должна узнать, чья ты. Чтобы даже мысли не было.
Он не дал мне опомниться, уверенно выведя на самый свет. Мир взорвался ослепительными вспышками. Крики репортеров, вопросы, летящие через головы охраны.
«Энтони! Сюда! Посмотрите сюда!» «Виолетта! Ваше платье! Это вызов обществу?» «Почему красное?» «Это объявление войны?»
Энтони поднял руку, и шум мгновенно стих. Его властность действовала на них гипнотически. Он посмотрел на меня, и в его взгляде читалась непоколебимая поддержка. Говори. Они все твои.
Я сделала шаг вперед, чувствуя, как алое платье делает меня центром вселенной, а его присутствие за спиной дает силу гордо поднять подбородок.
Мы отвечали на их вопросы, которые сыпались горой. Я знала, что уже завтра это увидят все.
Вспышки снова затрещали с удвоенной силой. Энтони стоял сзади, положив руку мне на талию, и его гордая, торжествующая улыбка говорила громче любых слов. Он добился своего. Весь мир теперь видел его алую королеву. И его железную волю, стоящую за ее плечом.
Мы вернулись в гущу праздника, оставив за спиной ослепляющие вспышки и шум толпы. Воздух снова наполнился музыкой, смехом и звоном бокалов. Казалось, энергия веселья только нарастала.
— Загадка Скалли, — раздался рядом знакомый голос с легкой усмешкой.
Я обернулась и увидела Шона. Он стоял, слегка покачивая бокалом с виски, и смотрел на меня с теплой, братской ухмылкой.
— Теперь ты будешь меня слушаться, — посмеялась я в ответ, поднимая бровь.
Шон притворно вздохнул, закатив глаза, но в его взгляде читалась искренняя привязанность.
— Я и до этого слушался. Просто делал вид, что нет. Для приличия.
К нам подошел Лиам, его лицо также светилось от улыбки.
— Виолетта, ладно уж, — он развел руками, — Буду теперь твоим таксистом, доставщиком и уборщиком. Только прикажи.
— Ой, да ладно вам, — цокнула я языком, но не смогла сдержать широкую улыбку. — Мне и своего тирана хватает.
Мы стояли, перебрасываясь шутками, как вдруг к нашему кругу присоединился Лоренцо.
— Ну что. Теперь ты полностью наша, Виолетта, — проговорил он, и в его голосе звучала неподдельная теплота и принятие. — Приезжайте к нам как-нибудь в Италию. В прошлый раз ты даже не отдохнула как следует, одни заботы.
— Обязательно, — искренне кивнула я, чувствуя, как на душе становится тепло. — Очень хочу.
И вот тогда меня мягко, но уверенно окружило все семейство Скалли. Подошла Изабелла, ее элегантное лицо озаряла добрая улыбка. Она обняла меня легким, воздушным объятием.
— И к нам в Лос-Анджелес не забывай, — прошептала она. — Солнце и океан будут ждать.
— Обязательно приедем, — пообещала я, возвращая объятие.
Я стояла в центре этого круга — круга сильных, властных, порой пугающих людей. Но в тот момент я не видела в них мафиозных боссов или криминальных авторитетов. Я видела семью. Мою семью. Их взгляды, полные принятия, их улыбки, их шутки — все это было обращено ко мне. Не к гостье, не к временной союзнице, не к девушке Энтони. А к своей. К Виолетте Скалли. Льдинке. Загадке Скалли.
Воздух, казалось, звенел от этого осознания. Я больше не была на периферии. Я была внутри. Часть этого монолита, этой силы, этой безумной, опасной, но невероятно сплоченной семьи. И в этом чувстве принадлежности была такая мощь и такое спокойствие, что все тревоги окончательно ушли, растворившись в тепле общего праздника.
Затем началась та самая, настоящая итальянская свадьба. Музыка гремела так, что дрожала земля под ногами, столы ломились от яств, а воздух был густ от смеха, крепких напитков и всеобщего веселья. Эмоции зашкаливали настолько, что один из гостей, захмелев от радости, достал пистолет и пару раз пальнул в небо, оглушительно и бесшабашно. Конечно же, через мгновение он уже лежал на земле под дружным, но скорее символическим тумаком от пары охранников и родственников. Ну куда же без небольшой драки на такой свадьбе? Это же считалось хорошим тоном.
Я смеялась, глядя на это, а потом пришла пора бросать букет. Я повернулась спиной к толпе подружек и зажмурилась. Букет из алых роз и темных ягод полетел высокой дугой и был с легкостью пойман Алессией. Она торжествующе подняла его над головой, а затем, с хитрой ухмылкой, подошла к своему отцу.
— Пап, — кокетливо протянула она, — так кто же мой будущий муж-то? Когда представлять?
Лючио, не отпуская Кармелу с талии, ласково поцеловал ее в висок, а затем обернулся к дочери. Его лицо сохраняло невозмутимое спокойствие патриарха, но в глазах теплилась отеческая нежность.