Страница 145 из 187
Он выпрямился во весь свой рост, снова заслонив собой солнце. Его лицо приняло привычное маске холодного величия, но в уголках губ таилась та самая, знакомая только мне, торжествующая усмешка. Он поднял нашу сцепленные руки высоко в воздух, демонстрируя толпе этот символ — его кольцо на моей руке, его рука, сжимающая мою.
И мир взорвался оглушительным гулом аплодисментов, но для меня он по-прежнему оставался немым. Я слышала лишь эхо его шепота, горевшее на моем пальце.
Моя.
Мы спустились к гостям, и праздник поглотил нас с головой. Сначала — длинный стол, ломящийся от изысканных яств. Смех, звон бокалов, оживленные разговоры. И конечно же, бесконечные крики «Горько!», которые, казалось, не умолкали ни на секунду. Мы целовались под каждый возглас, и с каждым разом его поцелуи становились все медленнее, все слаще, все увереннее. Казалось, даже самые разбитные гости в конце концов устали кричать, смирившись с нашей ненасытностью.
Затем зазвучали первые ноты нашего танца. Его рука легла на мою талию, моя — на его плечо. Мы закружились в центре зала, и весь мир сузился до пространства между нами. Я не сводила с него глаз, тону в этих синих омутах, полных огня и обещаний. Он притянул меня ближе, до упора, и мой живот, уже заметный для нас двоих, мягко уперся в его торс.
— Моя горделивая Льдинка, — его шепот был горячим у самого уха, а рука на моей спине прижимала так крепко, словно боялся, что я растаю.
Я чувствовала каждое движение его тела, каждое биение его сердца в такт музыке. На моем лице расцветала счастливая, немного дерзкая улыбка.
— Чертов ледянной Денди, — прошептала я в ответ, проводя пальцами по шелку его смокинга на плече.
Он покачал головой, и в его глазах вспыхнула знакомая искорка.
— Мне кажется, что ты голодная.
Я фыркнула, пытаясь сохранить серьезность, но смех уже прорывался наружу.
— Минет я не буду делать прям на свадьбе, придурок, — выдохнула я.
Он рассмеялся тихо, низко, только для меня, и прижал меня еще ближе, так что наши тела двигались уже как одно целое.
— После свадьбы, — начал он, и его голос снова стал серьезным, интимным, заговорщицким, — Мы сразу едем на самолет. А затем — на Мальдивы. У меня свой остров. Только ты и я. — Его рука скользнула с моей талии ниже, едва заметно коснувшись моего живота. — Ну и ребенок внутри тебя. Без телефонов. Без всей этой... суеты. Никаких дел. Никаких врагов. Только океан, солнце... и мы вдвоем.
Он говорил, и я видела это перед глазами. Бесконечную бирюзу воды, белый песок, его загорелое лицо и только нас — без прошлого, без обязательств, только настоящее, наполненное друг другом.
Мы продолжали кружиться, и в его глазах я читала не просто обещание отдыха. Я читала обет. Обет тишины, покоя и защиты. Его собственный способ оградить нас, его новую, хрупкую еще семью, от всего мира. Это был самый дорогой и самый желанный подарок, который только могла представить.
Музыка плавно сменилась на другую, более медленную, ностольгическую. Энтони, все еще не отпуская моей руки, встретился взглядом с моим отцом, который стоял чуть поодаль. Мгновение тихого, мужского понимания промелькнуло между ними. Затем Энтони мягко, почти с нежностью, перевел мою руку в руку отца. Его пальцы ненадолго задержались на моих, сжимая их в последний раз перед тем, как отпустить, словно передавая ответственность.
— Верну тебе через пять минут, не больше, — тихо, но твердо сказал он моему отцу, и тот кивнул, его глаза были серьезны.
И мы закружились. Его рука на моей спине была неуверенной, робкой, совсем не такой, как железная хватка Энтони. Поначалу наши шаги сбивались, мы двигались не в такт, будто два разных механизма, давно не видевших смазки. Воздух между нами был густым от невысказанного, от обид, от потерянных лет.
Он молчал, глядя куда-то мне за плечо, и я уже думала, что этот танец пройдет в полной тишине, став лишь формальностью. Но затем он заговорил, и его голос, тихий и надтреснутый, прорезал музыку:
— Мама была бы рада увидеть тебя такой.
Эти слова обожгли меня, как раскаленное железо. Прямо в сердце. В горле тут же встал горячий, предательский ком. Я попыталась ответить, сделать вид, что все в порядке, но мой собственный голос предательски дрогнул, выдав всю боль:
— Она видит. С неба... — я замолчала, сглотнув, пытаясь вернуть себе контроль. — Мне так ее не хватает.
Вот они. Слезы, которые я так старательно сдерживала весь день. Они подступили к глазам, жгучие и неумолимые. Я чувствовала, как по щекам вот-вот потекут предательские дорожки, испортив безупречный макияж. Я изо всех сил сжала губы, закусив их изнутри, глядя в плечо отца, но не видя его. Не сейчас. Только не сейчас. Не перед всеми.
Отец, почувствовав мою дрожь, притянул меня чуть ближе, неловко, по-отечески похлопал по спине. Его собственное дыхание стало неровным.
— Знаю, дочка, — прошептал он хрипло. — Знаю. И ей не хватает тебя. Но сегодня... сегодня она гордится тобой. Я это точно знаю.
Мы продолжали кружиться, и его неуклюжие шаги вдруг стали опорой. Он не говорил больше ничего, просто был рядом, принимая мою молчаливую борьбу со слезами как данность, как часть нашего первого за долгие годы общего танца. Танец, в котором было не только прощение, но и общая, неизбывная боль от той, кого с нами больше не было.
Танец закончился. Я сделала шаг назад, и отец отпустил мою руку с легким, почти незаметным кивком. В его глазах все еще стояла та самая, невысказанная боль, но теперь в ней появилась и капля покоя. Я улыбнулась ему и направилась к своим подругам.
Алессия, Кармела и Шарлотта стояли тесной группкой, сияя, как драгоценные камни в лучах закатного солнца. Шарлотта в своем молочно-белом платье, с рыжими волосами, уложенными в изящные волны, и с голубыми глазами, подчеркнутыми дымчатым макияжем, выглядела невероятно элегантно.
— Виолетта, — ее лицо озарилось теплой, искренней улыбкой, и она раскрыла объятия. Я шагнула в них, ощущая легкий аромат ее духов. — Ты просто... Кровавая Мэри во плоти. Невероятно.
— Я тоже так говорила! — тут же отозвалась Алессия, лениво потягивая розовое вино из бокала. — Она красивая, черт возьми. Всех затмила.
Мы рассмеялись, и я на мгновение просто смотрела на них, на этих удивительных женщин, ставших моим тылом. Но мой взгляд скользнул дальше и наткнулся на одинокую фигуру у края террасы.