Страница 144 из 187
Я не сводила глаз с Энтони, а он — с меня. Каждое слово священника будто отпечатывалось прямо в моей душе, находя отклик в каждом биении сердца. Это был не просто ритуал. Это было обещание. Обещание стоять друг за друга. Всегда.
— Готовы ли вы, Энтони Скалли, взять в жены Виолетту Блейз... — начал священник, его голос звучал торжественно и размеренно.
— Скалли, — тут же, резко и без тени сомнения, прервал его Энтони. Его голос, низкий и властный, резанул тишину, как лезвие. Он даже не повысил тона, но в нем прозвучала такая непоколебимая уверенность, что священник на миг смутился. — Она Скалли.
В воздухе повисла напряженная пауза. Казалось, даже птицы замолкли. Затем священник, слегка сбитый с толку, кивнул и поправился, стараясь сохранить достоинство:
— Готовы ли вы, Энтони Скалли, взять в жены Виолетту Скалли. Любить ее, оберегать ее, быть с ней в радости и в горе, в болезни и в здравии, в богатстве и в бедности...
— Да, — ответил Энтони. Его ответ был не громким, но абсолютным. В этом коротком слове не было места ни для сомнений, ни для оговорок. Это был приговор. Факт.
Священник, воодушевленный, продолжил, углубляясь в традиционные обеты:
— Готовы ли вы защищать ее любой ценой? Не предавать и быть верным до конца своих дней?
Энтони не стал дожидаться конца фразы. Его глаза, все это время не отрывавшиеся от меня, сузились, в них вспыхнула та самая знакомая, хищная искорка.
— Клянусь, — прозвучало его слово, твердое, как сталь, и обжигающее, как огонь.
Священник замер, ошарашенный. Он явно ожидал простого «да». Его брови поползли вверх.
— Простите... что? — растерянно пробормотал он.
Энтони медленно, с преувеличенным терпением, повернул к нему голову. Его взгляд, полный скрытой насмешки и непререкаемого авторитета, скользнул по лицу священника. Уголок его рта дрогнул в едва уловимой усмешке.
С нескольких рядов, где сидели самые влиятельные и, что скрывать, самые опасные гости, донесся сдержанный, низкий смех. Кто-то хмыкнул, кто-то одобрительно покачал головой. Они понимали. Они понимали язык силы, язык клятв, данных не на словах, а кровью и жизнью.
— Я сказал, что клянусь, — повторил Энтони, и на этот раз в его бархатном голосе прозвучала легкая, но отчетливая сталь. Он не повышал голос, но каждое слово было весомо, как свинец. Это был не просто ответ. Это было напоминание. Всем. И мне.
Он снова посмотрел на меня, и в его глазах читалось одно: «Это не игра. Это закон. Мой закон. Для нас.»
Священник, побледневший и окончательно сбитый с толку, лишь кивнул и поспешил перевести взгляд на меня, явно желая поскорее закончить с этой пугающей частью церемонии.
— Готовы ли вы, Виолетта Скалли, взять в мужья Энтони Скалли, — продолжил священник, всё ещё слегка смущённый, но стараясь вернуть церемонии торжественность. — Идти с ним в огонь и воду. Подставлять плечо. Согревать постель и любить его?
Я посмотрела прямо в синие глаза Энтони, в бездну уверенности и обещания, что таилась в них. Мой ответ родился раньше, чем я его осмыслила.
— Да, — прозвучало твёрдо и ясно, без тени сомнения. В этом слове была вся ярость моей преданности, всё упрямство, которое он в меня вложил.
Священник, ободрённый, сделал последний вдох.
— Готовы ли вы быть с ним в болезни и здравии и быть верной только ему?
Я не стала ждать. Я знала, какой ответ он ждёт. Какой ответ требует наша жизнь.
— Клянусь, — сказала я, и мой голос прозвучал так же твёрдо и обжигающе, как его несколько минут назад. Это была не простая формальность. Это была клятва, высеченная в камне. Клятва Скалли.
В наступившей тишине раздался сдавленный, непроизвольный смешок. Я метнула взгляд в сторону — это была Алессия. Она тут же прикрыла рот ладонью, её плечи мелко дрожали, а в глазах стояли слёзы — смеха и умиления одновременно.
Священник, окончательно сбитый с толку этой парой, которая разбрасывается клятвами как перчатками на дуэли, поспешно провозгласил:
— Тогда я объявляю этот союз полностью... полным! Жених, можете поцеловать невесту.
Мир сузился до пространства между нами. Энтони медленно, с почти театральной нежностью, откинул фату с моего лица. Его пальцы едва коснулись кожи виска, но по моей спине пробежали мурашки. Он смотрел на моё лицо, на губы, на глаза, и в его взгляде было столько обладания, столько гордости, что перехватило дыхание.
Он наклонился чуть ближе, и его шёпот был таким тихим, что его услышала только я, горячим влажным прикосновением к уху:
— Голодная?
Я не смогла сдержать улыбку.
— Иди на хер, — так же тихо выдохнула я в ответ, и в моём шёпоте звенел смех.
Его губы тронула та самая хищная, безумно меня бесящая и сводящая с ума улыбка. Он не стал больше ждать.
Его поцелуй не был нежным или робким. Он был заявлением. Властным, глубоким, утоляющим самую сильную жажду. Это был поцелуй, который ставил точку. Клятва, скреплённая не словами, а губами. В этом поцелуе было всё: и обещание защиты, и признание в любви, и напоминание о той силе, что теперь навсегда связала нас вместе.
А вокруг взорвался гром аплодисментов, но мы их уже не слышали.
Он медленно оторвался от моих губ, но не отпустил. Его дыхание было таким же прерывистым, как и мое. В его глазах, голубых и бездонных, плясали искры — торжества, обладания и чего-то дикого, первобытного.
Его взгляд скользнул вниз, к нашей сплетенным рукам, и остановился на моей. На том самом кольце, что он надел на мой палец казалось бы целую вечность назад. Оно уже давно стало частью меня, холодным и неоспоримым доказательством его права.
Не отпуская моей руки, он медленно, почти с благоговением, поднес ее к своим губам. Его взгляд не отрывался от моего, полный той самой интенсивности, что заставляла трепетать. Он прижал теплые, чуть влажные от поцелуя губы не к моей коже, а к холодному металлу и камню его кольца. Поцелуй был долгим, осознанным, словно он скреплял печатью уже данную клятву.
Затем он чуть отстранился, все еще держа мою руку, и его губы коснулись уже кожи моего пальца, прямо под кольцом. Горячий шепот обжег меня, проникнув глубже любых громких слов:
—
Моя
.
Это было не просто слово. Это был обжигающий ярлык. Приговор. Заклинание. В нем звучало все: и дикая гордость, и безраздельное владение, и та животная, неконтролируемая страсть, что всегда пылала между нами.