Страница 128 из 187
— Ладно, — я кивнула, и губы сами собой растянулись в странной, деревянной улыбке, которая не дотягивалась до глаз. — Я поняла. Машина и правда классная, спасибо.
Мои слова повисли в воздухе пустой, вежливой формальностью. Я развернулась, оставив его стоять.
Я не побежала. Не стала хлопать дверью. Мои босые ноги понесли меня по раскаленному асфальту к дому мерно и твердо, будто отбивая такт окончательно отстуканному предложению. Каждый шаг отдавался глухим эхом где-то в пустоте под грудной клеткой.
Я прошла мимо Шона и Лиама, не видя их лиц, не слыша их. Прохлада мраморного холла обожгла кожу, но внутри оставалась та же жгучая, беззвучная пустота.
Я поднялась по лестнице, держась за перила, чтобы не дрогнули колени. В спальне я прикрыла за собой дверь беззвучным, точным движением. И только тогда, оказавшись в полной тишине, позволила себе обхватить свой еще почти плоский живот ладонями, чувствуя под ними тихую, упрямую симфонию жизни — единственный ответ, который у меня теперь оставался.
Я медленно, почти невесомо, стянула с себя комбинезон. Ткань бесшумно соскользила на прохладный паркет. Я подошла к зеркалу.
Повернулась боком. Вглядывалась сначала рассеянно, потом — пристально, затаив дыхание. И увидела.
Небольшая, но уже уверенная выпуклость ниже пупка. Ещё не округлившийся живот, но уже и не плоский — плавный, нежный изгиб, меняющий силуэт. Три месяца. Всего три — а он уже здесь. Не просто часть меня, а мы.
Я коснулась ладонью этого места. Кожа натянута, упруга, тепла. Под пальцами — тихая, непоколебимая реальность, затмевающая всю боль, всю невысказанность, всю показную роскошь.
В отражении поймала свой взгляд. Усталый, ещё блестящий от недавних слёз, но в самой глубине — с твёрдостью. Никакие «Астоны», никакое ледяное молчание, никакие стены не могли отнять это. Это было моё. Наше. Самое настоящее.
Дверь скрипнула. В зеркале — его отражение. Энтони стоит, смотрит на мой живот. Я сделала вид, что не вижу.
— Что надо, мудак? — бросила я в пространство, не оборачиваясь.
Он вошел. Шаги тихие, но я чувствовала их спиной. Его руки попытались обхватить меня.
— Отвали, я сказала! — рявкнула я, отбиваясь локтями.
Но он лишь фыркнул — коротко, почти неслышно.
— Тише, Льдинка. Разбудишь соседей, — его голос был низким, с легкой, почти издевательской усмешкой. — Ты видимо голодная, пора заткнуть твой рот.
Прежде чем я успела выругаться в ответ, он легко подхватил меня на руки. Я завизжала, затрепыхалась, брыкаясь и пытаясь царапаться.
— А ну отпусти, конченый! Ненавижу! Я тебе одежду всю порву!
— Попробуй, — парировал он, не сбавляя хода и крепче прижимая меня к себе. — Придется тебе потом новую покупать.
Он внес меня в свою спальню — царство полумрака и холодного порядка — и бросил на широкую кровать. Я тут же попыталась откатиться, но он оказался быстрее. Одним движением задвинул блэкаут шторы, окончательно похоронив нас в кромешной тьме.
— Сиди смирно, — прорычал он, но в его голосе не было злости. Скорее... усталое терпение.
Я замерла, вся на взводе, ожидая чего угодно — новой вспышки гнева, ледяного молчания. Но вместо этого его руки коснулись меня снова. Не для удержания. Ладони легли на мой живот — большие, шершавые, на удивление осторожные. Просто лежали, чувствуя под собой едва заметную выпуклость.
Потом его пальцы поползли выше. Медленно, почти нерешительно. Обрисовали линию ребер, скользнули по бокам, задержались на бедрах. Каждое прикосновение было обжигающе медленным, изучающим.
Он не говорил ни слова. Просто водил руками по моей коже в полной темноте, и от этого простого, молчаливого ритуала во мне что-то переворачивалось. Вся злость, все «мудаки» и «отвали» медленно таяли, оставляя после себя лишь странную, колющую нежность и ком в горле.
Он перевернул нас с тихой и вот я уже оказалась сверху, оседлав его бедра. Мои руки уперлись в его грудь — то ли чтобы оттолкнуться, то ли чтобы просто найти опору в этом внезапном перемещении.
— Энтони, что ты... — начала я, но голос сорвался.
— Тихо, — его голос в темноте был низким и густым, как бархат. — Просто побудь.
Его большие ладони легли на мою спину, на лопатки, прижимая меня к себе чуть сильнее, но не вызывая протеста. Просто держа. Он не пытался ничего больше. Его руки медленно, почти лениво скользили по моей спине, ощупывая каждый позвонок, каждую напряженную мышцу, разглаживая их теплом своих ладоней. Потом его пальцы запутались в моих волосах у затылка, осторожно распутывая узлы.
И тогда он поцеловал меня в макушку. Не страстно, не требовательно. А так как целуют спящего ребенка. Тихо, надолго задерживая губы в волосах, словно вдыхая мой запах.
Я замерла, вся моя злость, все готовые сорваться с языка маты растворились в этом простом жесте. Что с ним? Это был не тот Энтони. Это был кто-то другой.
Я не могла пошевелиться, не хотела. Просто опустила голову ему на грудь, слушая, как под щекой бьется его сердце — ровно, гулко, настойчиво. И в этой темноте, под его молчаливыми ласками, рушилась последняя стена. Оставалась только тишина и два человека, которые слишком долго пытались быть кем-то другим.
Он дышал ровно, мы лежали в темноте. Его руки продолжали гладить меня. И он начал.
— Я умирал, — повторил он, и голос его был низким, разбитым, лишенным всего привычного металла и власти. — Каждый раз.
Он сделал глубокий, неровный вдох, и его грудная клетка вздыбилась под моей щекой.
— Когда ты упала в обморок после нашей ссоры... Я видел, как ты побледнела. Как стекленеют твои глаза. Как ты оседаешь на кровать, и голова твоя запрокидывается... а я не могу поймать, не могу удержать. В глазах у меня почернело, Льдинка. Сердце встало. Просто... остановилось. В тот миг я умер. Потому что это я довел. Это мой гнев, моя ярость, моя стена сделали это с тобой.
Его пальцы впились в мою кожу, но не больно, а с отчаянной, почти мольбой силой, будто я была единственной точкой опоры в рушащемся мире.
— А потом врач. Его спокойный, мерный голос... «Это стресс. Для её положения и состояния подобные волнения крайне нежелательны. Крайне опасны». И я снова умер. Потому что понял. Понял, что самый большой риск для тебя — это я. Моё присутствие. Мои войны.
Он замолчал, и в тишине я слышала, как сжались его челюсти, как скрипнули зубы.