Страница 129 из 187
— Поэтому я уехал. Не из-за гнева. Не из-за обиды. Я сбежал. Потому что думал, что расстояние... что стены... что молчание смогут защитить тебя. От меня. — Он горько, коротко фыркнул, и звук этот был похож на предсмертный хрип. — А сам в это время просто сдыхал. Каждый день. Каждый час. В том болоте одиночества и решений, которое я сам и создал. Я не жил там, Льдинка. Я разлагался заживо. Потому что без тебя — я не дышу. Я не существую. Я просто труп, который по инерции отдаёт приказы и ведёт войны.
Его рука медленно, почти с благоговением поднялась к моим волосам, запуталась в них. Его голос сорвался, превратился в хриплый, надорванный шепот. Каждое слово будто выдиралось из него клещами, обжигая губы.
— Ты нужна. — Он вжал ладонь мне в спину, прижимая так плотно, что наши сердца, казалось, бились в унисон сквозь кожу и кости. — Ты, чёрт твою мать, нужна мне.
Он тряхнул головой, будто от мухи, и я почувствовала, как напряглись его мышцы.
— Ты нужна мне так сильно, что аж больно. Здесь. — Он схватил мою руку и с силой, граничащей с болью, прижал ее к своей груди, к тому месту, где под ребрами бешено колотилось его сердце. — Понимаешь? Физически, до тошноты, до тумана в глазах. Каждый раз, когда я пытаюсь оттолкнуть эту мысль, она вгоняет в меня раскаленное шило.
Он задохнулся, его дыхание стало прерывистым, сдавленным.
— Пожалуйста... — это слово прозвучало не как мольба, а как последний выдох тонущего человека. — Прими мою эту гребаную холодность... как... я не знаю...
Он зарычал от бессилия, от невозможности подобрать слова. Его пальцы сжали мою ладонь.
— Прими все это... просто... я не знаю... как стену. Как броню. Как мой долбаный идиотский способ... не сойти с ума от того, что самое ценное, что у меня есть, я могу уничтожить одним неверным взглядом. Одним лишним словом. Одним своим проклятым присутствием!
Последнее слово он выкрикнул, и оно прозвучало как выстрел в тишине комнаты. Он снова замолчал, тяжело дыша, его тело вздрагивало подо мной.
— Блядь... — это ругательство сорвалось с его губ тихо, сдавленно, как последнее признание собственного поражения. — Я не умею иначе. Я пытался. Клянусь, я пытался быть тем, кого ты заслуживаешь. Но все, что у меня есть — это эта гребанная холодность. Это все, что я могу тебе дать. И это так ничтожно по сравнению с тем... что ты даешь мне.
Он обхватил меня обеими руками, прижал к себе и уткнулся лицом в мое плечо. Его плечи напряглись, но не затряслись. Он не плакал. Он просто замер, будто вкопанный, в котором бушевала буря, не находящая выхода.
— Энтони, я давно все это уже принимаю, но порою так больно, — выдохнула я, и голос сорвался, выдав ту самую трещину, что прошла через всё моё существо.
— Я знаю. — Это был не голос, а стон, рвущийся из самой глубины.
Его руки, грубые и знакомые, дрогнули. Он не стал оправдываться. Вместо этого он обхватил моё лицо, прижался горячим лбом к моему, и его дыхание, сдавленное и прерывистое, стало моим.
— Прости, — прошептал он, и это слово было похоже на кровоточащую рану. — Прости меня за каждую секунду этой боли.
И тогда его губы нашли мои. Но это был не поцелуй. Это было падение. Отчаянное, голодное, бездонное. В нём была вся горечь наших разлук, вся ярость наших ссор, вся невысказанная тоска, что разъедала его изнутри.
Он оторвался, чтобы задышать, и его речь полилась, бессвязная и обречённая, как предсмертная исповедь.
— Я ублюдок. Я мудак, который ломает единственное светлое, что имел. Мне так нужна ты, что кости ноют от этой пустоты, когда тебя нет. Каждый вдох без тебя — это как ржавый гвоздь в легких. Каждый день — как ходить с открытой раной, в которую сыпят соль. Это в тысячу раз больнее, чем любая пуля... потому что пуля убивает быстро, а это... это медленное умирание. С каждым часом без тебя я всё ближе к краю. Я сойду с ума. Я уже схожу. Но умоляю... — его голос сорвался в беззвучный крик, а пальцы впились в мои волосы, не причиняя боли, но и не отпуская, — Не уходи. Прими это. Прими меня. Больного. Сломленного. Обезумевшего от страха потерять тебя. Я не знаю, как быть другим. Я могу только... быть твоим. До самого конца. Даже если этот конец — я сам.
Я обняла его, позволив своим пальцам вцепиться в напряженные мышцы его спины, чувствуя под ладонями шрамы и живую, трепетную плоть. Он не сопротивлялся, а лишь издал глухой стон, когда мои ладони прижались к его лопаткам. И тогда он перевернул нас.
Он лег на меня, но не давил весом, приняв его на собственные локти. Его бедра расположились между моих ног, и я почувствовала жар его кожи сквозь тонкую ткань, его напряженную готовность. Он прижал меня к себе, вжав в матрас, не оставляя ни миллиметра для побега, но в этом не было агрессии — была лишь всепоглощающая, отчаянная потребность в близости. Его лицо утонуло в изгибе моей шеи, и он дышал — часто, прерывисто, горячими влажными вздохами, которые обжигали кожу.
— Мне так больно ещё никогда не было, Льдинка, — его голос был низким, сорванным шепотом прямо в мою кожу. Каждое слово отдавалось вибрацией в самых глубоких частях меня. — Ты что-то сделала со мной. Что-то такое... я не знаю! — Он бессильно тряхнул головой, и его губы скользнули по ключице. — Я просто уже не могу этого выносить. Во мне всё сломалось. А с тобой... мне так хорошо, что аж страшно.
Его губы снова нашли мою шею. Это не были нежные поцелуи. Это было меткое, жадное прикосновение голодного человека — влажное, горячее, полное немого вопроса. Он покрывал мою кожу этими знаками, будто пытался впитать меня через поры, запечатлеть себя на мне.
— Ты просто сделала меня каким-то не тем, — прошептал он, и в его голосе прозвучало почти недоумение, растерянность сильного зверя, попавшего в невидимые сети. — Что ты сделала со мной? Кто я теперь?
Я запрокинула голову, обнажая ему еще больше кожи, и мои пальцы впились в его волосы.
— Я научила тебя жить, — выдохнула я, и мой собственный голос показался мне чужим, хриплым от нахлынувшей нежности. — И стала твоим наркотиком.
Он замер на мгновение, будто осмысливая, а затем прошептал прямо в мою кожу, с обреченной покорностью:
— Да. Ты моя зависимость, Льдинка. Самая сильная и самая сладкая. Я пропал.