Страница 122 из 187
37. Симфония
На следующий день я сидела на кухне, механически выедая ложкой нежную зеленую мякоть киви. Вкус был свежий, кисло-сладкий, но я почти не чувствовала его. Вторая рука автоматически листала ленту Инстаграма. Яркие картинки чужой, такой же нереальной жизни мелькали перед глазами, не оставляя ни малейшего следа в сознании. Это был просто фон, белый шум, призванный заглушить внутренний гул.
Мысли, как заезженная пластинка, возвращались к одному и тому же. К Энтони. К его вчерашнему появлению — внезапному, молчаливому, леденящему. К его словам, брошенным в тишину гостиной, словно оброненный осколок стекла: «Я уеду ещё на неделю». К его взгляду, который ощущался на коже до сих пор, будто прикосновение холодного металла.
И конечно, к ребенку. К тому маленькому тайному миру внутри меня, который с каждой неделей становился все реальнее. Единственной нитью, связывающей меня с человеком, который, казалось, превратился в ледяную статую.
Сегодня был день очередного приема. Плановый осмотр. Я должна была снова увидеть его. Или ее. Услышать тот самый стук, который за последние недели стал для меня и утешением, и самым горьким напоминанием. Напоминанием о том, что это «мы» существовало только в моем теле.
Внезапно телефон задрожал в руке, вырвав меня из тягучего потока размышлений. На экране загорелось знакомое имя доктора и название клиники.
«Напоминание: запись на прием через 2 часа. Ждем Вас».
Сердце екнуло, но на этот раз не от страха, а от привычной, почти ритуальной тяжести. Я отложила недоеденное киви. Аппетит пропал окончательно. Встала, подошла к раковине и ополоснула руки, глядя в окно на ослепительное солнце. Мир не останавливался из-за моих внутренних бурь.
Через полчаса я была готова. Свободное платье, скрывающее уже заметный для меня небольшой животик, сандалии, никакого макияжа. Солнечные очки, чтобы спрятать глаза. Я позвонила Шону, чтобы он подал машину. Голос прозвучал ровно, почти бесстрастно. Я научилась этому — надевать маску спокойствия, как доспехи.
Машина бесшумно скользила по идеальным дорогам. Я смотрела на проплывающие за стеклом ухоженные поместья, и в горле снова вставал ком. Вся эта роскошь, все это спокойствие казались гигантской красивой клеткой.
Клиника была такой же, как и все здесь — безупречной, стерильной, тихой. Воздух пахло антисептиком и дорогими духами. Меня проводили в знакомый кабинет. Прохладный гель на коже, мягкий датчик, скользящий по уже округлившемуся животику...
И вот оно. На экране монитора возникло изображение. Уже более четкое, более оформленное, чем в первый раз. Можно было разглядеть больше. Врач что-то говорила спокойным, профессиональным голосом, показывая на экран:
— Все развивается хорошо, вот видите, как активно..
И тогда я снова услышала его. Быстрый, частый, стучащий, как копытца взволнованного жеребенка, стук.
Гул-гул-гул-гул.
Такая знакомая теперь симфония. Она была громче всех моих мыслей, громче тишины Энтони, громче всего на свете.
В глазах, как всегда в этот момент, выступили предательские слезы. Я сглотнула, стараясь дышать ровно. Это было наше живое существо. Наше. Даже если он от этого слова отрекался. Его упрямое, яростное сердцебиение было самым честным признанием.
«Ради тебя, — подумала я, глядя на более четкий силуэт на экране. — Ради этого стука. Я все вынесу».
Мне распечатали новый снимок. Я сунула его в сумку.
Обратная дорога казалась уже не такой унылой. Я прижимала сумку к себе, чувствуя внутри тот самый стук, который теперь был моим постоянным спутником. Он был моей тайной, моей силой и моей болью одновременно. Потому что я ехала домой, где царила тишина. И единственный человек, с кем я должна была делить эту симфонию на двоих уехал.
Наконец-то меня привезли домой. Машина бесшумно отъехала, оставив меня одну на ослепительно солнечном тротуаре. Я стояла и смотрела на наш газон. Идеально постриженный, сочно-зеленый, каждый травинка к травинке. Безупречный, как картинка из журнала о жизни богатых и знаменитых. И меня это бесило с новой, яростной силой.
Как он смел? Как все это вокруг смело так безупречно выглядеть, когда у меня внутри все разорвано в клочья, когда весь мой мир — это сплошная трещина, идущая от самого сердца? Эта показная, купленная за большие деньги гармония была плевком в мою боль. Фальшивым, нарядным фасадом, скрывающим гнилую пустоту.
Я с силой толкнула тяжелую дверь и зашла в особняк. Прохладный, кондиционированный воздух обжег разгоряченную кожу. Я остановилась в холле, позволив глазам привыкнуть к полумраку, и глубоко, с надрывом вздохнула. Этот вздох прозвучал оглушительно громко в гробовой тишине.
Живот предательственно заурчал, напоминая, что киви с утра — это не обед. Механическая потребность. Тело требовало топлива, даже если душа хотела только одного — забыться.
Я побрела на кухню, мои шаги глухо отдавались в мраморных пустотах. Открыла огромный холодильник, и его слепящий свет озарил полки, заставленные деликатесами, которые никто не ел. Все было слишком красиво, чтобы это разрушать своими зубами.
Мои пальцы сами нашли кусок сыра, ломоть грубого хлеба и несколько ягод, оставшихся с утра. Я набросала все это на тарелку, даже не глядя, и поставила на массивную столешницу. Еда не вызывала ни малейшего интереса. Это был просто ритуал. Еще один пункт в расписании дня
Виолетт а, которая пытается жить.
Я села на высокий барный стул и откусила кусок хлеба. Он был безвкусным, как картон. Я жевала, глядя в огромное окно на тот самый, ненавистный газон. И чувствовала, как по щеке скатывается одна-единственная, никем не видимая предательская слеза. Она упала прямо на тарелку, впиталась в хлеб.
Я продолжила есть. Соленая.
Мой телефон зазвенел, разрывая тягучую, давящую тишину особняка. Я вздрогнула, оторвавшись от созерцания узора на столешнице. Не глядя на экран, машинально поднесла трубку к уху.
— Алло? — мой голос прозвучал глухо и немного сипло.
— Виолетта, — в трубке прозвенел яркий, солнечный голос, такой несовместимый с моим нынешним состоянием. Это была Алессия. — Привет! Что ты такая сонная? А поехали погуляем. Может, в парк или куда-то. Сидеть дома в такой день — просто преступление, — проговорила она, и в ее интонации было столько беззаботного веселья, что моей тоске стало почти физически неловко.