Страница 121 из 187
— Нет, — выдохнула я, и это слово прозвучало тихо, но с какой-то окончательной, железной уверенностью. — Нет, Шон. Я бы не вернулась.
Я обняла себя руками, будто пытаясь удержать то, что осталось от моего разбитого сердца.
— Эта «старая жизнь»... Ее больше нет. Она умерла в ту секунду, когда я встретила его. Я стала другой. Сломанной, да. Истерзанной, возможно. Но настоящей. — Голос дрогнул. — В той жизни не было его. А в этой даже его боль — это часть меня. Его холод — это мой кислород. Я не могу дышать без этого теперь. Без него.
Я посмотрела куда-то в сторону, за стены этого особняка, в несуществующее прошлое.
— И этот ребенок... — моя ладонь непроизвольно легла на еще плоский живот. — Это не просто плод. Это последняя ниточка, что связывает нас. Это наше общее. Даже если он никогда не полюбит меня, часть его всегда будет со мной. Я не могу от этого отказаться. Это было бы предательством. По отношению к себе. К тому, что я чувствую. К той безумной, самоубийственной любви, которая меня сожрала целиком.
Я снова посмотрела на Шона, и в моих глазах, наверное, читалась вся бездонная глубина этой зависимости.
— Так что нет. Я не вернусь. Я останусь здесь. В этом аду. С ним. Потому что даже этот ад — он мой. И он — мой. И я буду терпеть его холод, его отъезды, его молчание, потому что альтернатива — мир без него — для меня куда страшнее.
Шон смотрел на меня не отрываясь, его взгляд был тяжелым и проницательным, словно он видел насквозь все мои защитные стены. Воздух в холле застыл, стал густым и трудным для дыхания. Его слова прозвучали тихо, но каждое из них впилось в меня, как гвоздь.
— А если он сам тебе предложит. Скажет: «Я отпускаю тебя, снимаю с члена семьи Скалли». Ты уйдешь? Он даст тебе полностью свободу, даже если сам сдохнет от этого.
Мир перевернулся с ног на голову. Сердце не заколотилось — оно, казалось, остановилось на несколько ударов, застыв в ледяном ужасе. Я представила эту картину. Энтони. Стоящий передо мной. Его лицо — бледное, сжатое маской нечеловеческого усилия, но глаза... в них была бы не холодная ярость, а смиренная, всесокрушающая боль. И эти слова. «Я отпускаю тебя». Не как угрозу, не как манипуляцию. А как дар. Как последнее, что он может для меня сделать. Ценой собственной жизни.
По моей спине пробежали ледяные мурашки. Дыхание перехватило.
— Нет... — вырвалось у меня хриплым, почти беззвучным шепотом. Я покачала головой, отшатываясь от этого кошмарного видения. — Нет, Шон. Ты не понимаешь.
Ко мне вернулся дар речи, и слова полились стремительно, с отчаянной убежденностью.
— Если он скажет это, если он действительно это сделает. Это будет значить только одно. Что я сломала его окончательно. Что та небольшая часть, что еще могла чувствовать, — умерла. И его смерть, его гибель... — голос сорвался, — Будет на моей совести. Я не смогу с этим жить. Свобода, оплаченная его жизнью? Это не свобода. Это пожизненное заключение в аду собственной вины. Я буду носить его труп в своем сердце каждый день, каждую секунду.
Я посмотрела на Шона, и в глазах у меня стояли слезы, которые я не позволяла себе пролить.
— Я не уйду. Даже если он предложит. Я буду цепляться за него, умолять, ползать на коленях, но не уйду. Потому что его «отпускание» будет не милостью. Это будет самый страшный приговор. И мне, и ему. Мы либо будем мучить друг друга вместе, либо умрем друг без друга. Третьего не дано. Для нас — не дано.
Я выдохнула, и все мое тело дрогнуло от этого признания.
— Так что нет. Я не уйду. Никогда.
Шон молча смотрел на меня несколько секунд, впитывая мои слова, всю мою отчаянную, сломленную решимость. В его глазах бушевала целая буря — боль, понимание, жалость и что-то еще, глубоко спрятанное, личное.
Потом, без единого слова, он закрыл расстояние между нами. Его движения были не резкими, а скорее уставшими, обреченными. Он не спросил разрешения. Он просто шагнул вперед и обнял меня.
Это не было романтическим объятием. Это было дружеское. Крепко, по-братски, почти грубо, словно пытаясь собрать воедино все мои разлетающиеся осколки. Одной рукой он обхватил мои плечи, другой — прижал мою голову к своему плечу.
Я замерла, ошеломленная. Мои руки, сжатые в кулаки, бессильно повисли вдоль тела. Я не плакала.
Он не гладил меня по спине, не шептал утешительных слов. Он просто стоял и держал. Крепко. Молча. Его молчание было красноречивее любых слов.
Он держал меня так, кажется, целую вечность. Пока дрожь в моих коленях не утихла. Пока ледяная пустота внутри не отступила на пару миллиметров, уступая место простому человеческому теплу.
Потом он так же молча, без лишних слов, отпустил меня. Отступил на шаг, его лицо снова стало привычно-невозмутимым, лишь тень в глазах выдавала пережитое мгновение. Он кивнул мне, коротко и ясно, и повернулся, чтобы уйти, оставив меня стоять одной в огромном, тихом холле, но уже не ощущающей себя такой абсолютно одинокой.