Страница 120 из 187
В комнате я скинула мокрый купальник и наскоро вытерлась полотенцем, движения были резкими, почти механическими. Я натянула просторные льняные шорты и мягкую хлопковую майку. Ткань приятно холодила кожу. Я провела руками по волосам, сгоняя капли, и глубоко вдохнула, пытаясь привести в порядок дыхание и мысли.
Спускаясь вниз, я уже слышала приглушенные голоса. Войдя в гостиную, я застала ту же картину: он стоял посередине комнаты, а Шарлотта что-то тихо и быстро говорила ему, ее лицо было серьезным. Увидев меня, она умолкла. Энтони медленно повернул ко мне голову. Его взгляд, все такой же тяжелый и нечитаемый, скользнул по моей новой, сухой одежде, будто составляя новую опись имущества.
Его слова прозвучали в тишине гостиной, словно удар обледеневшей сталью по стеклу. Холодно, ровно, без интонации. Обращенные в пространство, а не ко мне.
— Я уеду ещё на неделю.
Не «мне нужно», не «я вынужден». Просто констатация. Приговор без права обжалования. Сердце сжалось в ледяной ком, но на лице я не позволила себе ничего проявить. Только легкая тень нахмуренных бровей, быстрый, почти незаметный вздох.
Я развернулась, не сказав ни слова, и вышла из гостиной. Спиной я чувствовала его взгляд, тяжелый и оценивающий, но не обернулась. Мои шаги по мраморному полу были быстрыми и четкими, отстукивая ритм внутреннего протеста.
Я механически подошла к шкафу, где стояли мои витамины, и открыла его. Пластиковые баночки глухо застучали друг о друга. Я нашла нужную, с большими белыми капсулами, отвинтила крышку. Рука не дрогнула.
Я набрала в стакан холодной воды и запрокинула голову. Капсула застряла в горле на секунду, горьковатый приввкус тут же залился водой. Я сделала один глоток, потом второй, смотря в окно на ослепительно яркий, безразличный ко всему день.
Поставив стакан в раковину с чуть более громким, чем нужно, стуком, я облокотилась о столешницу. Ладони впились в холодный гранит. Еще неделя. Семь дней этой давящей пустоты. Семь дней ожидания, которое стало уже привычной пыткой.
Я закрыла глаза, пытаясь заглушить внезапно накатившую волну тоски. Витамины были выпиты. Ради него. Ради ребенка. Ради того будущего, которое он так легко откладывал еще на одну неделю молчания.
Простояв так минут пять, впиваясь пальцами в холодный гранит столешницы, я выпрямилась. Внутри все застыло и онемело, словно после удара. Я вышла из кухни, прошла мимо гостиной, не глядя туда, и вышла на террасу.
Воздух, все еще знойный и густой, ударил в лицо. Я опустилась в плетеное кресло, поджав под себя ноги, и уставилась перед собой. На этот проклятый, слишком яркий, слишком идеальный газон. На высокий забор, за которым был виден лишь кусочек чужого, такого же дорогого и бездушного поместья.
«Хреновый Нью-Йорк», — пронеслось в голове. Вернее, не сам город, а эта его позолоченная, затворническая часть. Каждый идеальный лепесток, каждый отполированный лист напоминал о его контроле, о его деньгах, о его власти. О нем.
Мысли неотступно возвращались к нему. К его появлению. К его взгляду. К его словам.
«Он даже не обнял».
После недели разлуки. После всей этой боли и тоски. Он просто стоял. Смотрел. И объявил, что уезжает снова. Как будто вычеркнул из сценария всю эмоциональную часть. Ни объятий, которые могли бы растопить лед. Ни поцелуя в макушку. Ни его низкого, хриплого смеха, ни какой-нибудь дурацкой шутки.
Ничего.
Только стена. Высокая, гладкая, ледяная стена, в которую я упиралась снова и снова, разбиваясь в кровь.
Я закрыла глаза, подставив лицо солнцу, но его лучи не грели изнутри. Они лишь подчеркивали внутренний холод. Этот «ад на двоих» принимал новые, изощренные формы. Не ссоры, не ярость. Молчание. Отстраненность. Безразличие, которое резало больнее любого ножа.
Сидеть здесь одной стало невыносимо. Эта природа, которую он купил и приручил, как и все остальное, лишь усиливала одиночество. Я поднялась с кресла и, не оглядываясь на этот «идеальный» пейзаж, зашла обратно в дом. Единственное, что оставалось — снова бежать. На этот раз — в четыре стены своей комнаты.
Когда я зашла в дом, в полумраке холла ко мне навстречу отделилась от стены знакомая высокая фигура. Это был Шон.
— Виолетта... — прошептал он, и в его голосе была такая глубокая печаль, что у меня в горле снова встал ком. — Мне очень жаль, что босс оставляет тебя каждый раз. Даже не представляю, что ты чувствуешь.
Я сделала над собой усилие и выдавила легкую, почти беззаботную улыбку, которая, казалось, должна была всех убедить.
— Все нормально, Шон. Я сама выбрала этот путь, — сказала я, пожимая плечами, будто это была сущая ерунда. — Сама повязала в дерьме. Могла же просто уйти, сделать аборт, а не давать клятву и оставаться с ним. Но чувствам не прикажешь. — Моя улыбка стала горькой, почти болезненной. — Я люблю Энтони и сама умираю от этого. Как бы больно не было, как бы херово не было, виновата в этом только я.
Я глубоко вздохнула, ощущая тяжесть этих слов на своих плечах, и посмотрела на него, ища в его глазах хоть каплю понимания.
— Может быть, если бы я тогда сдалась в том подвале, сдалась тогда Варгасу полностью, все было бы по-другому. Может быть, я бы уже была мертва и была на небе с матерью. А может, и в чем-то была счастлива. Хотя, думаю, что с Варгасом быть счастливой невозможно было бы. — Я произнесла это тихо, почти задумчиво, позволяя себе на мгновение заглянуть в ту альтернативную реальность, где ее не стало.
Шон поджал губы, и его взгляд стал мягким, проникновенным, словно старший брат смотрит на младшую сестру, которая натворила глупостей, но вызывает только желание защитить. В его глазах не было осуждения, лишь глубокая, молчаливая грусть за меня, за нас, за весь этот бесконечный круговорот боли, в котором мы все оказались заложниками.
— Будь у тебя сейчас шанс уйти, сделать аборт и вернуться к старой жизни. Ты бы вернулась? — проговорил неожиданно Шон.
Он застал меня врасплох, заставив на мгновение забыть о дыхании. Я отвела взгляд, уставившись в узор на мраморном полу, словно ища в нем ответа.
Внутри все сжалось. Представить эту возможность — чистый лист, свободу от этой боли, от этого всепоглощающего чувства, от его ледяных глаз и ранящего молчания... Вернуться к той, прежней себе? К той, что еще не знала, каково это — гореть заживо от одного его прикосновения и замерзать насмерть от его равнодушия?
Я медленно подняла на Шона взгляд, и мои глаза, наверное, выдали все то смятение, что творилось у меня внутри.