Игра с огнём: Тень его сердца

Я не хочу быть одна без него. Я не могу. Это физическая боль — эта тишина, это пустое пространство кровати, этот запах, который остался, а его нет. Он мой кислород, а я отучена дышать самостоятельно. Я наркоманка, а он моя доза. Самая сильная, самая губительная и единственная, без которой я сломаюсь.

Я сорвалась с кровати, с его постели, где всё ещё пахло им, и почти побежала в свою комнату. Сердце колотилось где-то в горле, пальцы дрожали. Я схватила телефон с тумбочки, и экран осветил мое заплаканное лицо в темноте.

Пальцы сами вывели короткую, обрывистую фразу. Не упрёк. Не просьба. Просто констатация факта, от которого сжималось всё внутри.

— Энтони, ты где?

Я не добавила смайлик. Не поставила точку. Просто эти три слова, висящие в цифровой пустоте, как крик в бездонный колодец. И отправила.

И тут же у меня перехватило дыхание. Я уронила телефон на кровать и сжала голову руками, будто боялась, что он сейчас взорвется. Что теперь? Он прочитает? Ответит? Проигнорирует? Эта неизвестность была хуже любой ссоры.

Телефон завибрировал и я быстро схватила его обратно. Сообщение от него:

— Льдинка, отдыхай. Я там где нужно.

Я зажмурилась, пытаясь сдержать новые подступающие слезы. Этот холодный, отстраненный тон резал больнее любого крика. Он отгораживался. Ставил стену. Я глубоко вздохнула, грубо вытерла ладонью мокрые щеки и снова взяла телефон. Если он хочет избегать разговора, пусть. Но я скажу всё.

Мои пальцы быстро задвигались по экрану, выводя слова, от которых сжималось горло.

— Ты не там, где нужно. Ты нужен мне тут, Энтони.

Я остановилась. Самая страшная, самая ядовитая мысль. Сердце упало куда-то в пятки, а в животе похолодело.

— Ты с кем-то?

Я послала сообщение и тут же почувствовала приступ тошноты. Мысль о том, что он может быть не один, что его «там, где нужно» — это чужая квартира, чужая постель, чужие руки... Эта картинка в голове была настолько ясной и болезненной, что я чуть не вскрикнула. Она пронзила меня острее любого ножа, оставив после себя ледяную, всепоглощающую пустоту. Это чувство было хуже гнева, хуже обиды. Оно просто убивало.

Через несколько секунд экран телефона осветился новым уведомлением. Не текст — видео. Сердце на мгновение замерло, прежде чем я судорожно ткнула в иконку воспроизведения.

Камера резко повернулась, показывая знакомую, немного уставшую гримасу Энтони. Он сидел на полу, прислонившись спиной к дивану в незнакомой мне, довольно аскетичной комнате. На нем была простая черная футболка. И прямо рядом, уткнувшись мордой ему в колено, сидел Граф, преданно глядя в камеру своим умным взглядом.

— Видишь? Тут никого нет. Только этот пес и я, — прозвучал его голос, низкий, без эмоций, но без прежней ледяной отстраненности.

Я прокрутила короткое видео еще раз, потом еще, вглядываясь в каждый пиксель, ища подвох, обман, но находила лишь пустую квартиру, верного пса и его — одного. Камень ревности с души свалился, оставив после себя лишь щемящую тоску по этому виду.

Пальцы сами потянулись к клавиатуре, задавая самый главный, самый насущный вопрос:

— Насколько ты уехал?

Ответ пришел почти мгновенно, будто он ждал его.

— До тех пор, пока мы оба не успокоимся. Не остынем. Не перестанем ранить друг друга по инерции. Тогда я обязательно приеду.

Я прочитала эти слова и представила его — сидящим на холодном полу в чужом жилье, с собакой, которая, кажется, была единственным, кто мог без упрека принять его сейчас. Он не сбежал к кому-то. Он сбежал от нас. От нашего общего яда. Чтобы дать нам обоим возможность выдохнуть. И в этом не было слабости. В этом была какая-то суровая, болезненная мудрость.

Мои пальцы, будто помимо моей воли, набрали еще одно сообщение, самый страшный вопрос, который сидел где-то глубоко внутри:

— А что если мы никогда не перестанем друг друга ранить? Получается, ты не приедешь?

Я замерла, вжавшись в телефон, боясь даже дышать. Каждая секунда молчания тянулась как год. И вот — ответ. Короткий. Смертоносный.

— Если такое будет, то придется смириться с этим и жить дальше.

Мир рухнул. Просто и безвозвратно. Воздух перестал поступать в легкие. Сердце не разбилось — оно просто рассыпалось в прах. Он только что сказал это. Фактически признал, что мы — тупик. Что он готов смириться с вечной войной. Или... с вечной разлукой? Это прозвучало как приговор.

Я смотрела на экран, не видя букв, не чувствуя ничего, кроме всепоглощающей, леденящей пустоты. И тут телефон снова завибрировал.

Новое сообщение. Я почти не решалась открыть его, боясь окончательного удара.

— Не думай, что я тебя отпущу. Никогда.

Я прочла эти слова и не поняла. Противоречие между двумя сообщениями било по сознанию.

И тут пришло следующее, разъясняющее всё.

— Просто будем жить с этим ураганом между нами. Привыкнем. Это будет наш личный ад, на двоих. Но вместе.

И тут до меня дошло. Это не было предложением расстаться. Это было... капитуляцией. Признанием того, что мира между нами может и не быть. Но это не означало конца. Это означало новую, ужасающую реальность: вечную войну без надежды на перемирие. Вечную боль. Но — вместе. Он не отпускал. Он заковывал нас обоих в одни кандалы, в наш общий, саморазрушительный танец. Это было признание, что мы — это болезнь, от которой нет исцеления, и единственный выход — научиться в ней существовать.

Мои пальцы, дрожа, вывели на экране последнее сообщение. Не вопрос, не упрёк. Горькое, выстраданное откровение, которое стало вдруг таким ясным.

— Потому что ад — это не огонь.

Ответ пришел мгновенно, будто он ждал, что я это скажу. Будто это была истина, которую мы оба знали, но боялись произнести вслух.

— Это мы.