Игра с огнём: Тень его сердца

Ее слова не принесли облегчения, а лишь подлили масла в огонь. Я вырвалась из ее объятий, глаза мои вспыхнули обидой и гневом.

— А меня никто совершенно не спросил, да? — голос снова сорвался на высокую, визгливую ноту. — То есть он, великий и ужасный, просто принял решение, взял и уехал, бросив меня здесь одну, после того как я... после вчерашнего? Это что, еще один способ меня наказать? Запереть в золотой клетке и лишить даже своего общества?

Шарлотта смотрела на меня не с жалостью, а с твердым пониманием. Она вздохнула еще раз, на этот раз с легким упреком.

— Он уехал не от тебя, Виолетт. Он уехал ради тебя. Потому что наконец-то осознал, что именно он — источник твоего стресса. Что вы как два кремня, высекаете друг из друга только искры и боль, и не можете не ссориться. Это не побег. Это попытка дать тебе возможность прийти в себя.

Она сделала паузу, ее взгляд стал серьезным и прямым.

— И, пожалуйста, хватит делать из себя жертву. В данной ситуации вы оба не правы. Ты — потому что говоришь ужасные вещи в запале, а он — потому что не умеет заботиться иначе, чем через контроль. Сейчас вам обоим нужно остыть и подумать. А не выяснять, кто кого бросил.

Я сжала кулаки, и мои ногти впились в ладони. Голос сорвался на шёпот, полный старой, незаживающей боли.

— Но он же до этого тоже доводил меня... — я отвела взгляд, уставившись в узор на мраморном полу, словно разглядывая там все прошлые сцены. — Он становился безумным. Абсолютно безумным. Его ярость была... всесокрушающей. Он говорил такие вещи, от которых внутри всё переворачивалось и умирало.

Я обняла себя руками, будто пытаясь защитить ту, прежнюю себя, которая всё это пережила.

— И я терпела. Молча. А теперь... теперь я не выдержала один раз, сорвалась, и меня сразу же объявляют виноватой? Его внезапное благородное отступление — это подвиг, а моя истерика — это каприз? Это нечестно.

Я подняла на Шарлотту взгляд, в котором плескалась обида и горькая несправедливость.

— Почему его прошлые грехи забываются, а моя одна ошибка выставляется как величайшее преступление? Он довел меня до этого. А я остаюсь здесь одна с этим чувством вины и сломанными нервами.

Шарлотта тяжело вздохнула, и в этом вздохе было столько усталости, что казалось, он вытянул из нее все силы.

— Тут все сходят с ума от ваших страстей, — прошептала она, и ее голос прозвучал приглушенно, уставше. — Эти бесконечные вспышки, примирения, снова вспышки... Это выматывает не только вас двоих. Это как жить на склоне вулкана, который то засыпает, то просыпается с удвоенной силой.

Она посмотрела на меня, и в ее глазах не было осуждения, лишь глубокая, выстраданная понимание.

— Я на твоей стороне, Виолетт. Поверь. Я вижу, как он может ранить. Вижу, через что тебе пришлось пройти. Но... — она сделала паузу, подбирая слова. — Винить одного лишь Энтони я тоже не могу. Это тупиковый путь. Вы оба натерпелись за эти... почти три года, или сколько вы там вместе? Вы оба принесли в эти отношения свой багаж, свои травмы и свои способы защиты. Он — железным кулаком и контролем. Ты — молчаливым терпением, которое в итоге взорвалось. Вы оба жертвы и оба тираны друг для друга.

Она обвела взглядом роскошную, но бездушную гостиную.

— Этот дом видел слишком много. Слишком много боли, гнева, слез. И слишком мало тихого, простого счастья. Может, его отъезд — это не бегство? Может, это первая за долгое время попытка не наступать на те же грабли? Попытка остановить этот маховик, пока он окончательно не стер вас обоих в порошок.

Я постояла молча, впитывая её слова. Они казались такими разумными, такими взрослыми, но от этого не становилось менее больно. Горечь и обида медленно отступали, уступая место пустоте и щемящей тоске. Я обхватила себя руками, пытаясь сдержать дрожь, которая исходила из самого сердца.

— Может быть, — тихо согласилась я, и мой голос прозвучал сломанно и устало. — Когда он вернется? Ты не знаешь? — Я подняла на Шарлотту взгляд, полный немого вопроса, детской надежды на какой-то ориентир, на конец этого невыносимого ожидания.

Она посмотрела на меня с безграничным сочувствием и мягко покачала головой.

— Нет, — ответила она просто, и в этом одном слове была вся непредсказуемость и неконтролируемость ситуации. — Он не сказал.

Затем она подошла ко мне, и ее движение было неспешным, успокаивающим. Она положила руку мне на плечо, и ее прикосновение было теплым и твердым.

— Но сейчас просто отдохни, — сказала она, и ее слова звучали как мягкий, но не терпящий возражений приказ. — Приди в себя. Прими душ. Оденься во что-нибудь теплое и удобное. Выпей чаю. Ты должна прийти в себя не только ради себя, но и ради него. И ради... — ее взгляд скользнул вниз, к моему животу, — Ради маленького сокровища, которое вы носите. Дайте друг другу передышку. Это сейчас самое мудрое, что вы можете сделать.

Я молча кивнула, не в силах больше ничего сказать. Слова Шарлотты повисли в воздухе разумным, но холодным утешением, которое не могло прогнать тяжесть с сердца.

Я медленно, будто сквозь воду, побрела к лестнице. Каждая ступенька давалась с усилием. Поднявшись на второй этаж, я остановилась перед дверью в свою комнату. Заходить туда не хотелось — там пахло моим одиночеством, моими слезами и вчерашним страхом.

Ноги сами понесли меня дальше по коридору, к его комнате. Я толкнула тяжелую дверь и замерла на пороге. Здесь всё дышало им. Суровый порядок, дорогой парфюм, смешанный с едва уловимым запахом сигаретного дыма и кожи.

Я вошла и закрыла за собой дверь. Подошла к огромной кровати и, не раздумывая, легла на нее, уткнувшись лицом в его подушку. Я укуталась с головой в тяжелое прохладное одеяло и зажмурилась. И тут он накрыл меня с головой — его запах. Терпкий, мужской, знакомый до каждой нотки. Запах, который сводил с ума, бесил, успокаивал и заставлял трепетать всё внутри.

Я сжала подушку в белых от напряжения пальцах, и тихий, сдавленный шепот сорвался с губ, затерявшись в складках льняной ткани:

— Оставил меня одну... Придурок... Козел... — я выдохнула, и голос задрожал от нахлынувших чувств. — Ненавижу тебя...Но так люблю.

Это была горькая правда. Ненависть была мимолетной вспышкой, жгучей, но неглубокой. А любовь... Любовь была этим воздухом, которым я дышала. Этой болью. Этой тоской. Этой невозможностью дышать без него, даже когда он причинял невыносимую боль.

Я лежала, прижавшись к месту, где спал он, и слушала тишину его пустой комнаты, понимая, что даже в гневе и обиде я ищу в ней утешения.