Страница 113 из 187
Мы смотрели друг на друга через бирюзовую гладь воды — он, напряженный и гневный на берегу, я — взъерошенная и бунтующая в воде. Воздух трещал от напряжения.
Внезапно он резко наклонился, схватил моё запястье мокрое запястье. Его хватка была стальной, не оставляющей шансов на сопротивление.
— Последний раз говорю. Выходи. Добровольно или нет.
— Отстань! — я попыталась вырваться, но его пальцы впились в кожу. — Энтони, ты делаешь больно!
— А ты доводишь! — прошипел он, но его хватка чуть ослабла. Он не отпустил меня, а потянул к лестнице с такой силой, что мне пришлось сделать шаг по дну, чтобы не упасть. — Всё, представление окончено.
Я, фыркая от злости и чувствуя себя униженно влажной и побежденной кошкой, позволила ему вытащить себя из воды. Он тут же набросил на меня грубое полотенце и принялся растирать меня с такой яростью, будто хотел стереть верхний слой кожи.
— Горячий душ. Немедленно, — он отчеканил каждое слово, его глаза метали молнии. — И если ты еще раз посмеешь со мной так спорить...
— Что? — я выдернула у него полотенце, сама завернулась в него. — Что ты сделаешь? Опрыскаешь из пульверизатора? Запретишь плавать? Я не твоя собственность!
Он наклонился так, что его лицо оказалось в сантиметрах от моего. Дыхание было горячим.
— Ты — моя жена. И ты носишь моего ребенка. И я буду решать, что для тебя безопасно, даже если тебе это не нравится. Понятно?
Не дожидаясь ответа, он развернулся и грузно зашагал в дом, оставив меня стоять одной на остывающей террасе, дрожащую от злости, холода и полного бессилия.
Он уже почти скрылся в темном проеме двери, его спина — прямая, негнущаяся доска — была воплощением непоколебимой уверенности в своем праве командовать. И это окончательно взорвало меня.
Я сжала края полотенца в белых от злости костяшках и крикнула ему вслед, вкладывая в слова всю накопившуюся обиду и ярость:
— Вообще-то я ещё не твоя жена!
Мои слова, громкие и резкие, застыли в вечернем воздухе. Он замер на пороге, не оборачиваясь, но его плечи напряглись, как у готовящегося к броску хищника.
Но меня уже понесло. Гормоны, усталость, ощущение, что меня лишают последней крупицы свободы, — всё это вырвалось наружу.
— А во-вторых, — голос сорвался на визгливую, дрожащую ноту, — пошел на хер!
Он медленно, очень медленно обернулся. Его лицо в сумерках было нечитаемой маской, но глаза пылали холодным, опасным синим огнем. В них не было ни ярости, ни крика. Была ледяная, бездонная тишина.
— Повтори, — произнес он тихо. Так тихо, что слова едва долетели до меня, но каждый из них был отточен, как лезвие.
Сердце бешено заколотилось где-то в горле, а внутри всё сжалось в комок страха. Но отступать было уже некуда. Гордость и ярость пересилили инстинкт самосохранения. Я выпрямилась во весь рост, подняв подбородок, с вызовом глядя на него через всю террасу.
— Я сказала, — мои слова прозвучали уже громче, отчетливее, прорезая вечернюю тишину, — Что я еще не твоя жена. И что ты можешь идти на хер!
Последнее слово повисло в воздухе, вызывающее и неприличное. Казалось, даже ветер затих, чтобы услышать ответ.
Энтони не закричал. Не двинулся с места. Он лишь медленно, преувеличенно внимательно оглядел меня с ног до головы — мокрую, дрожащую, завернутую в полотенце и пытающуюся казаться грозной. Уголок его рта дрогнул в едва уловимой, холодной усмешке, от которой стало еще страшнее.
— Хорошо, — произнес он с ледяным спокойствием, которое было страшнее любой ярости. — Хорошо Льдинка, я пойду на хер.
Он больше ничего не добавил. Не стал ничего объяснять или угрожать. Он просто развернулся и скрылся в доме, оставив за собой гробовую тишину.
А я осталась стоять одна, внезапно осознав, что только что бросила спичку в складку с порохом. И тиканье часов где-то внутри дома теперь звучало как отсчет времени до взрыва.
Сердце бешено колотилось, в висках стучала кровь. Я, не раздумывая, швырнула мокрое полотенце на плитку и босиком, вся мокрая и злая, пошла за ним. Вода с меня текла ручьями, оставляя на полу темные следы, но я не обращала внимания.
Я ввалилась в дом следом за ним. Он уже был в гостиной, у стойки с виски, наливал себе в бокал порцию янтарной жидкости. Его спина была ко мне повернута — спокойная, расслабленная, будто ничего и не произошло. Это бесило еще сильнее.
— И что это значит? — выпалила я, останавливаясь посреди зала. Мой голос дрожал от ярости.
Он не обернулся сразу. Сначала медленно отхлебнул виски, поставил бокал со звонким стуком о столешницу. И только потом повернулся ко мне, облокотившись о стойку бедром. Его взгляд скользнул по моей мокрой фигуре, по лужам на полу, и в его глазах мелькнуло темное и нечитаемое.
— Это значит, что я тебя услышал, — произнес он на удивление спокойно. — Всё, что ты сказала. И принял к сведению.
— И что? — я скрестила руки на груди, пытаясь скрыть дрожь, которую вызывал не столько холод, сколько адреналин. — Будешь меня наказывать? Запрешь в комнате? Отберешь телефон?
Он помолчал, изучая мое лицо, истоки злобы в котором были ему, должно быть, совершенно непонятны.
— Ты ведешь себя как испорченный ребенок, которому отказались купить игрушку, — констатировал он без эмоций. — Кричишь о том, что ты не моя собственность. Что ты хочешь?
Его спокойствие было как масло, вылитое в огонь.
— Я хочу, чтобы ты перестал мной командовать! Чтобы ты не указывал мне, когда вылезать из воды!
— А если ты простудишься? — его голос наконец зазвенел сталью. — Если из-за твоего упрямства пострадает ребенок? Это того стоит? Ради пяти минут неповиновения?
— Это не пять минут! Это принцип! — почти закричала я, чувствуя, как слезы гнева и обиды снова подступают к глазам. — А то, что ты доводил меня?! Ты не думал, что из-за этого пострадает ребенок?! Твое безумие после клятвы, твое всё!
Мои слова, наконец, пробили его броню. Он замер, и его ледяная маска на мгновение дрогнула. В глазах мелькнуло что-то быстрое и острое — укол воспоминаний, может быть, даже тень вины. Но это длилось лишь долю секунды.
— Не смей, — его голос стал тихим и смертельно опасным, похожим на шипение змеи. — Не смей приплетать то, что было. Это не имеет никакого отношения к тому, что ты сидишь в ледяной воде, как упрямая дура.