Игра с огнём: Тень его сердца

33. Срыв

Прошла неделя.

Семь дней, прожитых в странном, Неделя тихих разговоров в полумраке спальни, краденых взглядов через стол и молчаливых договоренностей, витающих в воздухе вместо прежнего напряжения.

И сегодня наступил май.

Я проснулась от того, что в комнате было по-новому светло. Солнечные лучи, уже не робкие апрельские, а наглые, полноправные хозяева, настойчиво пробивались сквозь щели блэкаутов и золотистыми полосами ложились на паркет. Воздух, даже здесь, в кондиционированной крепости, казалось, пахнул иначе — пыльцой, теплом, обещанием лета.

Я лежала и слушала тишину. Она была уже не пугающей, не зловещей, а просто утренней, мирной. Рядом спал Энтони, разметавшись, как обычно, забрав большую часть одеяла. Его лицо на подушке было расслабленным, без привычной застывшей маски. Иногда во сне он хмурился, и я с замиранием сердца ждала, не проснется ли в нем тот ночной демон, но каждый раз его черты смягчались, а рука инстинктивно тянулась ко мне, ища подтверждения, что я здесь.

Я осторожно прикоснулась пальцами к своему животу, все еще плоскому, ничем не выдавшему свою тайну. «Третий месяц», — подумала я, и по телу разлилось странное, согревающее изнутри чувство. Не просто осознание, а почти физическое ощущение чего-то настоящего, растущего. Живого. Нашего.

Энтони повернулся на бок, и его глаза медленно открылись. Они были затуманены сном, но не леденящими, как раньше. Он несколько секунд смотрел на меня в упор, будто соображая, где он и кто я. Потом его взгляд прояснился, и он тяжело, по-медвежьи потянулся, задевая меня локтем.

— Утро, — хрипло констатировал он, голос был низким от сна.

— Майское утро, — поправила я, с улыбкой наблюдая, как он морщится от света.

Он приподнялся на локте, окинув взглядом комнату, залитую ярким солнцем.

— Блядь, — буркнул он беззлобно. — Уже лето, что ли? Жара будет адская.

Но в его тоне не было раздражения. Он повернулся ко мне, и его рука легла мне на живот — жест, который за последнюю неделю стал почти привычным. Нежно, почти неуверенно, большая ладонь накрыла то место, где таилась наша маленькая тайна.

— Третий, да? — спросил он.

Я кивнула, положив свою руку поверх его.

— Главное, чтобы на жаре тебя не развезло, Льдинка. А то растаешь, — он скривился в подобии ухмылки.

— Со мной всё будет в порядке, — успокоила я его, проводя пальцами по его сжатым кулакам, пытаясь разгладить привычное напряжение. — С тобой бы разобраться. Ты же потом ходить будешь, ворчать, что жарко.

— Я всегда ворчу, — отозвался он, уже окончательно просыпаясь и приобретая привычные черты босса.

Он резко сбросил одеяло и встал, потягиваясь так, что хрустели мышцы спины. Он подошел к окну и резким движением дернул шнур, раздвигая шторы.

В комнату ворвался поток ослепительного майского солнца.

— Ладно, — бросил он через плечо, щурясь на свет. — Раз уж лето настало, надо решать, как будем тебя, беременную, от перегрева спасать.

В его тоне снова звучала эта смесь грубоватой заботы и собственничества, но теперь она не ранила.

Я закрыла глаза, подставив лицо солнцу, чувствуя его тепло на коже. Внутри тоже было тепло. И спокойно. После бури наступало затишье. А после затишья — начало чего-то нового. Теплого. Майского.

— Зачем спасать? — не открывая глаза, сказала я, утопая в солнечном тепле. — Так хорошо. Так отлично.

Энтони повернулся ко мне. Его силуэт загородил часть ослепительного света, и я все равно чувствовала его взгляд на себе — тяжелый, оценивающий. Он вздохнул. Не раздраженно, а скорее с той особой, смиренной досадой, с которой взрослый смотрит на ребенка, радующегося луже, не думающего о последующей простуде.

— Потому что ты уже вся горячая, как уголь на солнцепеке, — его голос прозвучал глубовато, но без привычной корки льда. — А теперь представь, что внутри тебя еще одна печка работает. Моя печка. — Он сделал паузу, и в тишине я почти слышала, как в его голове щелкают тревожные расчеты. — Ты перегреешься, у тебя голова заболит, давление упадет... Или поднимется. Хрен его знает, как это у беременных работает. Я не знаю.

Я наконец приоткрыла глаза, щурясь на его затемненную фигуру. Его брови были сдвинуты, губы плотно сжаты. Он уже не просто констатировал факт — он решал проблему. Его мозг, привыкший просчитывать риски поставок, отказов и предательств, теперь с тем же упорством анализировал угрозы майского солнца.

— Я просто полежу тут немного, — попыталась я его успокоить, но он уже качнул головой, отсекая возражение.

— Нет. Встанешь, примешь прохладный душ. Не ледяной, — он тут же сделал строгое предупреждающее лицо, указывая на меня пальцем. — А именно прохладный. Потом переоденешься во что-то легкое. Хлопок. Шелк. Что-то дышащее, а не эти твои... — он мотнул головой в сторону моего гардероба. — Плотные вещи.

Он говорил все это тоном полевого командира, отдающего приказы перед операцией. Но за этой грубоватой авторитарностью сквозала такая гиперопека, такая неловкая, неумелая забота, что у меня к горлу подкатил смешок.

— А ты кто теперь? Мой личный стилист и сиделка? — подняла я бровь.

Он фыркнул, подошел к кровати и наклонился, упираясь руками по обе стороны от меня. Его лицо оказалось в сантиметрах от моего, и в его голубых глазах плясали уже знакомые искорки — смесь раздражения, и той самой одержимости, которая теперь обрела новую, странную форму.

— Я тот, кто несет ответственность за вас обоих, Льдинка, — прошептал он. — Так что да. С этого дня я и твой сиделка, и твой диетолог, и твой гребаный кондиционер. Вставай. Душ. Сейчас же.

— А Шон и Лиам? — посмеялась я, лениво переворачиваясь на спину. Солнце грело живот сквозь тонкую ткань пижамы, и правда было лень шевелиться.

— Ну были твоими няньками, так и будут, — проговорил он, но в его голосе уже не было прежней резкости. — Но душ — это моя зона ответственности. Не их.

— Мне лень идти, я хочу лежать, — я проговорила лениво, растекшись по кровати, как теплый мед. Я зажмурилась, подставив лицо солнцу, всем существом наслаждаясь этой истомаой. Каждая мышца отказывалась подчиняться.

Я услышала его тяжелый, преувеличенно-терпеливый вздох. Потом шаги. Он куда-то ушел вглубь спальни. Я уже почти провалилась обратно в дремоту, как вдруг почувствовала, как край одеяла зашевелился у моих ног.

Я приоткрыла один глаз.