Страница 106 из 187
— Я в детстве обожал киви, — пробормотал он почти про себя, разминая пальцами край одеяла. — Вроде даже Лоренцо говорил, что когда моя мать была беременна мной, её на всё кислое тянуло. — Он тихо хрипло рассмеялся, и в смехе этом слышалась какая-то странная, горьковатая нежность. — Мой отец даже как-то раз грузовик киви купил. Целый. Чтобы ей хватило.
Он произнес это с таким непривычным, далеким от привычной жесткости удивлением, будто сам до конца не верил в эту историю. В историю о том, что его отец, холодный и расчетливый тиран, мог совершить нечто столь экстравагантное и человечное ради любимой женщины.
Он облизнул губы, смахнув сладкий сок, и уставился на меня вопросительно. Его голубые глаза, обычно ледяные, сейчас были наполнены странной смесью любопытства и чего-то глубокого, почти трепетного. В этом взгляде читался немой вопрос: «И это повторится? Со мной? С нами?».
— Как думаешь, твой отец любил твою мать? — прошептала я, убирая поднос на тумбочку и оставляя между нами только тарелку с нарезанным киви.
Энтони не ответил сразу. Он откинулся на подушки, его взгляд уперся в темный потолок, будто пытаясь разглядеть в его глубинах призраки прошлого.
Он вздохнул — долгим, усталым выдохом, в котором слышалось сопротивление. Затем медленно повернул голову ко мне.
— Там была скорее одержимость, — проговорил он спокойно, без злости, констатируя факт. — Власть. Собственничество. Любви там не было. — Он помолчал, собираясь с мыслями. — Может, когда-то там давно, когда она была еще просто обычной девушкой, а не стала Скалли, может, тогда что-то было. Похожее на любовь. Но это длилось недолго.
Его слова висели в тишине, холодные и безрадостные. Он вырос в тени этой извращенной одержимости, видел, как она душит и ломает. И это стало его единственным определением сильного чувства.
Я смотрела прямо в его глаза, пытаясь пробиться сквозь слои этой уверенности.
— Значит, и ты можешь любить, — тихо, но твердо сказала я. Не как вопрос, а как утверждение. Как приговор. — Не так, как он. Иначе.
Он не отводил взгляда, но в его глазах что-то дрогнуло — не гнев, а глубокая, неизбывная боль. Он смотрел на меня с таким знанием, таким горьким пониманием самого себя, что у меня внутри все сжалось.
— Не могу, — выдохнул он. Всего одно слово. Тихий, плоский, окончательный приговор самому себе. В этом не было ни злобы, ни вызова. Это была просто правда, как он ее видел. Правда, вросшая в него корнями, ставшая частью его ДНК. Он верил в это так же сильно, как в то, что дышал.
Я медленно взяла последний ломтик киви, не отрывая от него взгляда, и отправила его в рот.
Потом я встала с кровати. Без слов подошла к окну и резко расправила шторы. На улице уже был глубокий вечер. Я распахнула окно. Прохладный воздух, пахнущий весной и свободой, ворвался в комнату.
Затем я вернулась к кровати. Он лежал, уставившись в потолок, его профиль был резким и отстраненным на фоне ночного окна. Я легла рядом, повернулась к нему и просто обняла.
Он на мгновение замер, его тело напряглось под моим прикосновением — инстинктивная реакция человека, не привыкшего к простой, безвозмездной ласке. Но потом, медленно, почти нерешительно, его руки поднялись и обняли меня в ответ. Одна легла мне на спину, другая — на затылок, его пальцы запутались в моих волосах.
Мы лежали так в тишине, под звуки ночного города за окном. Я слушала его дыхание, чувствовала, как постепенно уходит напряжение из его мышц.
— Я научу тебя, — прошептала я ему в грудь, мой голос прозвучал тихо, но с непоколебимой уверенностью, разрывая тишину. — Обязательно научу, Энтони. Не владеть. Не одержимости. А просто любить. Это не наследственная болезнь. Это навык. И я буду твоим самым терпеливым учителем.
Я чувствовала, как его сердце под моей щекой забилось чаще. Он не сказал ничего. Не согласился, не отказался. Он просто держал меня крепче, как будто я была его якорем в этом темном, бесконечном океане его прошлого. И в этом молчании была наша самая хрупкая и самая важная договоренность.
— Просто знай, — мои слова прозвучали тихим, но непоколебимым шепотом в полумраке комнаты. — Что я всегда буду рядом. Даже если сделаешь больно, даже если оттолкнешь я не уйду. Я буду помогать тебе. Все шрамы прошлого не залечить до конца, но можно хоть что-то исправить. Залить ту пустоту тем, что тебе не дали в детстве.
Он вздохнул. Его рука на мгновение замерла у меня на голове, а затем снова возобновила свое поглаживание. Он посмотрел на меня.
— Мы вдвоем ненормальные, — прошептал он, и в его голосе послышалась сломленная, хриплая улыбка. — Совершенно ебанутый на голову я и ты, которая отрезает члены испанцам.
— Но в этом и есть наша изюминка, — парировала я, и сама улыбнулась, прижимаясь к нему еще ближе. — Ты не будешь как твой отец. Я в это верю. Я в это выбираю верить. Поэтому... — я положила ладонь ему на грудь, прямо над сердцем, чувствуя его ровный, теперь уже спокойный стук. — За нашего ребенка я не буду переживать. Потому что у него будешь ты. Не идеальный. Не простой. Но свой. И самый сильный папа на свете, который прошел через ад, чтобы научиться любить его по-настоящему.
Он не ответил. Он просто притянул меня к себе, крепко, почти до боли, прижав мое ухо к своей груди, где под ребрами билось его большое, израненное, но все еще живое сердце. И в этом молчаливом объятии, под мерный ритм его дыхания и далекий гул города за окном, был наш самый честный разговор. И самое главное обещание.
— Ты меня убиваешь, Льдинка. Достала, — его шепот был горячим и горьким, словно пепел от сгоревших чувств. Он говорил, уткнувшись губами в мои волосы, и каждое слово отдавалось вибрацией в его груди. — Влезаешь мне прямо в душу, когда я не хочу, чтобы ты туда влезала. Твои карие глаза так смотрят на меня с теплом, что мне хочется их вырвать и просто прижать к себе. Чтобы они согревали меня изнутри.
— Идиот, — я тихо рассмеялась, но сердце сжалось от этой жутковатой, но до боли искренней исповеди. — Не трогай мои глаза. Они мне ещё пригодятся, чтобы на тебя смотреть.
Он тяжело вздохнул, и его объятия ослабли на мгновение, словно он отдалился, чтобы перевести дух.
— Ты голодна? Только честно.
Я поняла его с полуслова.
— Я не буду делать тебе минет, — заявила я с наигранной суровостью, делая вид, что собираюсь отодвинуться.
— Да почему? — его голос моментально окрасился детски-расстроенными, почти обиженными нотками. Он притянул меня обратно, не давая уйти.