Игра с огнём: Тень его сердца

Я поднялась на второй этаж. Дверь в его спальню была прикрыта. Я постояла несколько секунд, прислушиваясь, но не услышала ни единого звука из-за нее. Осторожно, стараясь не скрипеть, я нажала на ручку и открыла дверь полностью.

Комната погрузилась в кромешную тьму. Густые шторы блэкаут, не пропускавшие ни лучика света, делали свое дело на отлично, превращая утро в глубокую ночь.

Я проскользнула внутрь, давая глазам привыкнуть к мраку. И тогда я увидела его.

Энтони спал на самой середине кровати, лежа на животе, уткнувшись лицом в подушку. Одеяло было сброшено на пол, и он лежал в одних черных боксерах, его спина, покрытая татуировками и старыми шрамами, напряжена даже во сне. Его руки были раскинуты в стороны, ладони раскрыты.

Он дышал глубоко и ровно, но неспокойно. Мускулы на спине время от времени вздрагивали, пальцы непроизвольно сжимались, будто пытаясь ухватиться за что-то во сне.

Я замерла у двери, боясь пошевелиться. Вид его спящего, такого беззащитного после ночи исповеди, вызывал странную смесь жалости, нежности и леденящего душу страха.

Я постояла еще несколько мгновений, наблюдая, как напрягаются и расслабляются мышцы на его спине в такт дыханию. В этой неестественной темноте он казался не реальным человеком, а скульптурой, высеченной из мрака и напряжения. Что ему снилось? Снова борьба? Бегство? Или то самое «оно», о котором он говорил с таким ужасом?

Я сделала шаги к нему. Мне захотелось поправить его раскинутую руку, укрыть его, сделать что-то простое и человеческое, чтобы развеять жутковатое очарование этой сцены.

Я медленно, почти не дыша, протянула руку, чтобы чуть сдвинуть его мощную ладонь.

Мгновенная, стальная хватка на моем запястье. Резкий рывок. Я не успела даже вскрикнуть, как оказалась на спине на мягком матрасе, а вся его тяжесть, горячая и подавляющая, нависла надо мной, прижимая меня. Из горла вырвался короткий, перепуганный визг — чистая реакция организма на внезапную угрозу.

В полумраке совсем близко от моего лица проступили его черты. Его глаза были широко открыты, в них еще плавала сонная муть, но инстинкт уже заставил их сверкать диким, животным огнем. Он дышал часто и горячо, его тело было напряжено, как тетива лука.

— Льдинка, нахер так подкрадываться, — прохрипел он глухим, спросонья шепотом. Голос был низким.

Но почти сразу же напряжение в его теле сменилось другим. Он не отпустил меня, но его хватка из стальной превратилась в просто твердую. Он не отстранился, а, наоборот, подобрал меня ближе, обвив руками, и тяжело, с облегчением уткнулся лицом в мою шею. Его горячее дыхание обожгло кожу.

— Я думала, ты спишь, — выдохнула я, все еще пытаясь отдышаться от испуга, но уже поднимая свободную руку. Я нежно провела по его голове, почувствовав, как под ладонью вздрагивает его тело.

— Спал, — проговорил он прямо мне в шею, и его губы шевельнулись против моей кожи, посылая по всему телу мурашки. В этом слове была вся усталость мира.

— Спи, — с мягкой, прощающей улыбкой сказала я, обнимая его крепче, позволяя ему утонуть в этом моменте покоя.

Его руки, сильные и уверенные, обхватили меня полностью, прижимая. Затем он повернулся на бок, увлекая меня за собой, чтобы его вес больше не давил на меня. Одна его рука осталась у меня на спине, большая и теплая ладонь лежала между лопаток, а вторая поднялась к моей голове. Он прижал мое лицо к своей груди, к горячей коже, под которой бешено стучало сердце, постепенно успокаиваясь.

Теперь мы лежали, сплетясь в клубок в темноте его спальни. Он, все еще полусонный, дышал ровнее, глубже, зарываясь лицом в мои волосы. А я слушала этот ритм — его сердца, его дыхания — и гладила его по спине, по старым шрамам, будто пытаясь сгладить не их, а ту боль, что была глубоко внутри.

Я не знаю, сколько прошло времени — может, час, а может, всего несколько минут. Я провалилась в короткий, но глубокий сон без сновидений, как в мягкую пушистую тучу.

Я проснулась от того ощущения: его большая, теплая рука медленно и плавно проводила по моему боку, бедру, возвращалась к лопаткам. В этом прикосновении не было ни страсти, ни скрытого намека — только тихая, почти застенчивая нежность.

Я открыла глаза. Комната больше не тонула в кромешной тьме. Мягкий свет от лампы на прикроватной тумбочке разгонял мрак.

Энтони лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на меня. Его взгляд был спокоен, глубок и неотрывен. Вторая рука продолжала свое неторопливое путешествие по моему телу, будто запоминая каждую линию.

— Сколько время? — прошептала я, и мой голос прозвучал хрипло и сонно.

Я потянулась и встретилась с его взглядом. Его голубые глаза в этом свете казались бездонными.

— Наверное, где-то вечер, может, обед, а может, уже ночь. Я не знаю, — ответил он удивительно спокойно, без тени привычной раздраженности. Казалось, время за стенами этой комнаты потеряло для него всякое значение.

Я вздохнула и прижалась к нему ближе, ища тепла. Его рука, лежавшая на мне, легко придвинула меня еще ближе, а пальцы перебрались к волосам, начали нежно перебирать пряди, играть с ними.

— Мне так нравятся твои волосы, — его шепот был похож на легкое прикосновение. — У нас все в семье темные, а ты вот единственная будешь блондинка. И моя.

В его голосе прозвучало обладательская нотка, но такая беззащитная в своей искренности, что я не могла не улыбнуться. Его уголки губ тоже дрогнули в ответ.

— Не хочу вставать, — призналась я, закрывая глаза. — Лежала бы так вечно.

— Можем устроить. Но я жрать хочу, — он тихо хрипло рассмеялся, и его рука чуть похлопала меня по спине. — Думаю, позову я Шона. Будем лежать так весь оставшийся день.

Я просто кивнула, уткнувшись носом в его грудь, готовая раствориться в этом хрупком, совершенном моменте, где не было ни вчерашних демонов, ни завтрашних бурь. Был только мягкий свет, его руки и тихий шепот в полумраке.

Прошло около получаса, может, чуть больше. Энтони, не говоря ни слова, потянулся за телефоном с тумбочки, набрал номер и, не отрывая от меня взгляда, произнес всего два слова:

— Еды. Быстро.

Шон появился минут через десять. Он вошел без стука, с подносом, заставленным тарелками, и с таким недовольным лицом, что, казалось, он несет не обед, а личные обиды.

— Я вам что, служанка? — огрызнулся он, с грохотом расставляя тарелки на прикроватном столике. Его взгляд метнулся от Энтони ко мне и обратно, полный немого укора. — Почему не Лиам? Я не дворецкий.