Страница 103 из 187
32. Не наследственная болезнь
Я проснулась от солнца. Его лучи, теплые и навязчивые, пробивались сквозь щели в шторах и полосами лежали на одеяле. В комнате было тихо, неестественно тихо после той бури, что бушевала здесь ночью. Я лежала несколько минут, прислушиваясь к пустоте в доме и к хаосу в собственной голове.
Я заставила себя встать. Ноги были ватными, веки тяжелыми, будто я не спала всю ночь. Я подошла к комоду — новому.
Взяв витамины для беременных. Я машинально открутила крышку, вытряхнула на ладонь одну капсулу. Горьковатый запах ударил в нос. «Главное, чтобы на ребенке весь мой стресс никак не сказался». Мысль пронеслась острой, колющей иглой. Я закинула витамины в рот и проглотила без воды.
Спускаясь по лестнице, я невольно прислушивалась к звукам дома. Тишина. Ни голосов, ни привычного цокота когтей Графа по мрамору. Значит, его уже вывели. Кто-то из охраны или он? Мысль о том, что Энтони мог быть где-то рядом, заставила сердце на мгновение заколотиться — странной смесью страха и надежды.
На кухне пахло кофе и свежей выпечкой. На столе, как ни в чем не бывало, уже стоял завтрак: омлет, тосты, фрукты.
Я села и взяла вилку, но есть не хотелось. Еда казалась безвкусной, пресной. Я ковыряла омлет, а сама мысленно возвращалась в прошлую ночь.
Его слова. Они звучали у меня в голове снова и снова, как заевшая пластинка. «Я монстр. Мудак и ублюдок...» «Я завяз в этом дерьме как в болоте...» «Перестань верить в меня, Виолетта. Это твой единственный шанс уцелеть...»
От этих мыслей в горле снова вставал ком. Он действительно верил в это. Вся его ярость, его холодность, его безумные поступки — это была всего лишь кричащая от боли оборона. Замок, построенный вокруг того самого «перепуганного мальчишки», который знает, что он — ничто.
А потом его падение на колени. Его сломленная спина. Молчание, которое было страшнее любых слов. Он не ушел. Он остался. На коленях, в темноте, проиграв битву самому себе. Что он чувствует сейчас? Стыд? Ярость от собственной слабости? Или снова надел ледяную маску, чтобы скрыть эту ночную рану?
Я отпила глоток апельсинового сока. Он показался слишком кислым.
Что теперь будет? Смогу ли я смотреть ему в глаза после того, как он обнажил передо мной всю свою душу? Сможет ли он вынести мой взгляд, полный не осуждения, а понимания? Именно понимания он, кажется, боялся больше всего.
Я представила его сегодня утром: холодного, отстраненного, собранного. Таким, каким он и предсказал. «А завтра я буду снова холодным, Льдинка. Снова этим гребаным придурком». Возможно, он уже уехал по делам, избегая утреннего разговора.
Я отодвинула тарелку. Солнечный свет заливал кухню, делая ее неестественно яркой и беззаботной. Но внутри меня было холодно и тревожно. Прошлая ночь не закончилась. Она просто затаилась в стенах этого особняка, ожидая своего часа. И я чувствовала — это затишье было обманчивым.
Я отодвинула тарелку с почти нетронутым завтраком. Я собралась было подняться и уйти в комнату — может, там, в тишине, получится собрать себя по кусочкам, — как вдруг в дверном проеме появилась знакомая фигура.
В кухню вошел Шон, а следом за ним, цокая когтями по мрамору, ворвался Граф. Доберман, увидев меня, вильнул обрубком хвоста и уверенно подошел, тычась холодным влажным носом мне в ладонь. Я автоматически опустила руку и почесала его по мускулистой шее, потом провела ладонью по гладкой морде.
Шон стоял, наблюдая за нами, его поза была привычно расслабленной, но во взгляде читалась острая, сканирующая внимательность.
— Виолетта, — произнес он наконец, и его голос, обычно исполненный легкой насмешки, сейчас звучал спокойно и даже, пожалуй, с ноткой редкой серьезности. — Как себя чувствуешь? Ничего не тревожит?
Он не уточнял, что именно. Не говорил о вчерашнем вечере напрямую. Но вопрос висел в воздухе между нами, тяжелый и очевидный. «Ты цела? Ты не сломалась? Ребенок в порядке?»
Я заставила себя встретиться с его взглядом и даже сделала подобие улыбки.
— Нет, — помахала головой, стараясь, чтобы голос звучал ровно и беспечно. — Всё в полном порядке.
Абсолютная ложь. Тревожило всё. Каждая клеточка тела помнила и боль от его хватки, и леденящий ужас в его глазах, и сокрушительную тяжесть его признаний. Но я не буду рассказывать, что почти всю ночь рыдала в подушку. Не буду делиться этим ни с кем. Эти слезы, его падение на колени — это было слишком личное, слишком хрупкое и опасное, чтобы выносить на свет дня. Это останется нашей общей раной, нашей тайной, запертой в четырех стенах спальни.
Мне нужно было сменить тему. Разрядить обстановку. Перевести его внимание с моего фальшивого спокойствия на что-то другое.
— Как у вас с Шарлоттой? — спросила я, и на этот раз улыбка вышла чуть более естественной, даже лукавой.
Эффект был мгновенным. Шон цокнул языком, фыркнул и отвел взгляд, будто разглядывая невероятно интересный узор на кафеле.
— А вот никак, — отрезал он, делая вид, что это тема закрыта раз и навсегда. — Я не буду этого говорить.
Его комичная, почти мальчишеская обиженность была настолько контрастна мрачной серьезности минувшей ночи и моим собственным тяжёлым мыслям, что я не выдержала. Из горла вырвался смех — звонкий, искренний и такой неожиданный для меня самой, что я сама удивилась его звучанию. Он прозвучал как трещина на ледяном панцире, сковывавшем меня с утра.
Граф, услышав смех, насторожил уши и преданно посмотрел на меня, виляя хвостом ещё активнее, будто поддерживая мой порыв. А Шон лишь покачал головой, но в уголках его глаз заплясали знакомые усмешливые морщинки.
— Как вчера мероприятие закончилось? — прошептала я, боясь нарушить хрупкое спокойствие утра, но не в силах не спросить.
Он махнул рукой, делая вид, что ничего особенного не произошло.
— Да ничего. Все разъехались. Как обычно. Все было более чем нормально.
— А где Энтони? — спросила я, и голос прозвучал чуть громче, выдавая беспокойство.
Шон нахмурился, почесал затылок. Искреннее недоумение отразилось на его лице.
— Я думал, что он с тобой. Так он не с тобой? — Он помедлил, перебирая варианты. — Может, спит?
Я чуть нахмурилась и, не сказав больше ни слова, вышла из кухни. Граф сделал движение, чтобы последовать за мной, но Шон тихо окликнул пса, и я услышала, как доберман остался.