Страница 102 из 187
Я сползла с кровати, едва держась на ногах, и схватила его руку, прижимая её к своей щеке, словно пытаясь отогреть лютым холодом.
— Сделай всего один шаг всего один шаг навстречу мне и я проделаю все остальные. Все, слышишь? Я буду ползти, если понадобится. Буду бороться с твоими демонами голыми руками. Буду шептать тебе о любви, даже когда ты перестанешь слышать. Но не уходи Просто останься. Останься сейчас.
Он замер в дверном проёме, его спина оставалась напряжённой, но плечи слегка дрогнули. Медленно, будто против своей воли, он обернулся.
— Я не знаю как, — его голос сорвался в хриплый шёпот, полный отчаяния. — Я не знаю, как сделать этот шаг. Во мне всё кричит, чтобы я бежал. Чтобы запер тебя здесь, подальше от всего, чтобы никто не мог тебя забрать и чтобы самому исчезнуть. Потому что я отравляю всё, к чему прикасаюсь.
Он сделал шаг назад, в комнату, и его рука дрожала в моей.
— Ты просишь меня остаться, но я не знаю, кто останется с тобой. — Он опустился на колени передо мной, будко сломленный невыносимой тяжестью. — Мне так страшно, Льдинка. Каждый день я просыпаюсь с мыслью, что сегодня тот день, когда я окончательно сломаю тебя. И единственный способ этого избежать — это исчезнуть.
Его лоб с силой прижался к нашим сплетённым пальцам, словно он пытался вдавить в них всю свою боль. Я попыталась опуститься рядом, но он резко дёрнул головой, не отпуская моей руки, не позволяя мне разделить его падение.
— Не смей, — его голос прозвучал глухо, пропитанный ядовитой горечью.
Он сделал резкий, прерывитый вдох, и слова понеслись обжигающей лавой:
— Во мне сидит не он. Во мне сидит оно. И оно смотрит на тебя голодными глазами. Мечтает разорвать твою веру в клочья. Превратить твоё «мы» в прах. — Его пальцы сжали мои так, что кости затрещали. — И самое пиздецовое? Иногда оно смотрит на меня моими же глазами. И я уже не понимаю, где кончаюсь я и начинается оно. Я не боюсь стать им. Я боюсь, что уже стал. И что однажды перестану это замечать. А завтра я буду снова холодным, Льдинка. Снова этим гребенным придурком, потому что не могу по другому.
Он сделал глубокий, сдавленный вдох, будто пытаясь втянуть в себя весь больной воздух комнаты. Его пальцы разжались — не резко, а медленно, почти нехотя, как будто наше сплетение было последней нитью, связывающей его с реальностью.
Он остался стоять на коленях передо мной, но теперь между нами зияла пустота. Его руки бессильно упали на колени, ладонями вверх — жест капитуляции, полной и безоговорочной.
Голова его была по-прежнему низко опущена, пряча лицо. Только затылок, освещенный лунным светом, и напряженная линия плеч выдавали непереносимое напряжение. Он не уходил, но его молчание было громче любого крика. Это была тишина после битвы, которую он проиграл самому себе.