Страница 101 из 187
— Ты меня любишь и тем самым разрушаешь себя, — прошептал он, и его голос сорвался, став беззащитным и надтреснутым. — Я не могу любить, не могу быть другим. Но и не могу отпустить тебя. Я завяз в этом дерьме как в болоте. — Он сжал кулаки, впиваясь взглядом в темноту. — Я не стану другим, не поменяюсь, а продолжу тебя ломать.
Тишина повисла между нами, тяжёлая и густая. Лунный свет выхватывал из мрака его сгорбленную фигуру, искажённую болью и ненавистью к самому себе.
— Я знаю, — выдохнула я, и голос мой прозвучал тихо, но чётко, прерываясь от слёз. — Я давно это знаю. Но я всё равно здесь. — Я медленно села, обхватив колени руками. — Ты не один завяз в этом болоте, Энтони. Я тоже здесь. И наш ребёнок будет здесь. Мы либо утонем вместе, либо... — я запнулась, сглатывая ком в горле, — либо ты всё-таки примешь руку, которую я тебе протягиваю, даже если тебе кажется, что ты этого не заслуживаешь. Даже если ты снова её оттолкнёшь. Я буду протягивать её снова и снова. Потому что я тоже не могу иначе.
— Ты нужна мне. Ты так мне нужна, — его голос сорвался в низкий, надтреснутый шёпот, полный отчаяния. — Я без тебя сдохну, блядь. Совсем.
Он всё ещё сидел, сгорбившись, уставившись в одну точку в темноте, будто пытаясь разглядеть в ней ответы на все свои мучительные вопросы. Его плечи были напряжены под тонкой тканью рубашки.
Я медленно придвинулась к нему ближе. Матрас мягко подался под моим весом. Он не отреагировал, не отпрянул, но и не посмотрел на меня. Казалось, он застыл в своем личном аду.
Тишина снова сгустилась, но на этот раз она была другой — нежной и готовой принять его боль.
И так началась его
исповедь
.
— Я же просто... дефектный, — его голос прозвучал глухо, словно из-под земли. — Сломанный. Негодный. Чем я заслужил твою любовь, Льдинка? За что?
Он сжал виски пальцами, будто пытаясь выдавить из себя ту боль, что разрывала его изнутри.
— Я не могу тебя отпустить. Это всё равно что перерезать себе горло. Но мне самому невыносимо больно видеть, как ты погибаешь рядом со мной. Как ты угасаешь. Я вижу это в твоих глазах. И каждый раз... каждый раз это убивает меня. — Он поднял на меня взгляд. — Отпустить тебя — значит сдохнуть в этом дерьме окончательно. А держать — значит мучить тебя. И я выбираю мучить тебя. Потому что я эгоистичный ублюдок.
Он замолчал, переведя дух, и его плечи содрогнулись.
— Ты всегда подавала мне руку. Снова и снова. А я лишь плевал в неё. Отталкивал. Ранил. Потому что не верил, что кто-то может... что это по-настоящему. Мне казалось, это ловушка. Что ты исчезнешь, как только я перестану быть сильным. А я... я никогда по-настоящему сильным и не был. Внутри всегда был этот перепуганный мальчишка, который знает, что он — ничто.
Я молчала, и слёзы беззвучно текли по моему лицу, попадая на ткань одеяла тёмными пятнами. Его слова вонзались в самое сердце, обнажая ту бездну страха и боли, в которой он жил.
— Ты приняла меня таким, какой я есть, — продолжил он, и его голос дрогнул, став беззащитным и детским. — Пыталась изменить, пыталась показать, что я хоть кому-то нужен. А что делал я? — Он горько усмехнулся, и звук вышел больше похожим на стон. — Я убежал. Сбежал, как последний трус, когда ты сказала, что беременна.
Он провёл рукой по лицу, я наблюдала за ним, молчала, потому что не хочу чтобы он убежал.
— Я боюсь, Льдинка. До чёртиков боюсь. Что стану таким же отцом, как мой. Холодным, расчётливым монстром, который видит в ребёнке лишь инструмент, наследника, обузу. — Его пальцы сжались в бессильные кулаки. — Боюсь, что когда увижу этого маленького человека... всё во мне просто рухнет. Не выдержит. И я сломаю его, как ломаю всё, к чему прикасаюсь.
Он посмотрел на меня, и в его глазах читался настоящий, животный ужас.
— И я боюсь делить тебя с ним. Боюсь самого себя в этом. Я ведь чёртов собственник, больной, ревнивый ублюдок. Я буду ревновать тебя даже к нашему ребёнку. Буду ненавидеть себя за это, но не смогу остановиться. Вот кто я есть. И это... это неизлечимо.
— Ты не будешь как твой отец, — прошептала я, и голос мой сорвался, задыхаясь в собственных слезах.
Он резко поднял на меня взгляд, и в его глазах, помимо боли, вспыхнула горькая, почти яростная усмешка.
— А откуда ты знаешь? — его голос прозвучал резко, почти вызывающе. — Ты не видела его в начале. Не видела, каким он мог быть... до того, как всё пошло под откос. А я — я уже сломан. Эти демоны... они не приходят из ниоткуда, Льдинка. Они наследственные. Как проклятие. Я ношу их в крови. И однажды они проснутся и в нашем ребёнке. И ты возненавидишь меня за это. За то, что я передал ему это.
Я медленно протянула руку и взяла его ладонь. Его пальцы были холодными, будто высеченными из льда, и так напряжены, что казалось, вот-вот треснут. Я мягко переплела наши пальцы, чувствуя, как под тонкой кожей бьется его пульс — неровный, испуганный, как у загнанного зверя.
— Я буду с тобой, — прошептала я, и голос мой дрожал, но не от страха, а от какой-то новой, щемящей силы, поднимавшейся из самой глубины. — Мы будем бороться вместе. Если понадобится я заслоню тебя собой. Приму любой удар. Но ты не станешь им. Ты уже не он.
Я прижала его руку к своему животу, туда, где под сердцем теплился крошечный огонёк.
— Ты не виноват. Слышишь? Не виноват ни в одном шраме. Ты всего лишь мальчик, которого предали. Мужчина, которого заставили поверить, что он — монстр. — Голос сорвался, и слёзы потекли по лицу, но я не отводила взгляд. — И наш ребёнок... он будет знать, что его отец был самым сильным человеком на свете. Потому что он сражался. Каждый день. Со своими демонами. И не всегда проигрывал.
Последние слова прозвучали как надтреснутый шёпот, полный такой горькой, безусловной веры, что от неё перехватило дыхание.
Он медленно разжал наши пальцы. Его рука ушла из-под моей ладони, холодная и пустая.
— Твой щит, — его голос прозвучал тихо и безжизненно, словно эхо из глубин. — Рассыпется в прах при первом же ударе. А я буду стоять и смотреть. Потому что так устроен. Ты говоришь о силе. Но единственное, что я унаследовал от отца — это искусство разрушать.
Он сделал шаг к двери, но замер на пороге, не оборачиваясь.
— Перестань верить в меня, Виолетта. Это твой единственный шанс уцелеть.
— Нет, Энтони, прошу тебя, стой! — мой голос сорвался в истерическое рыдание, слёзы хлынули ручьём, стирая всё вокруг. — Пожалуйста, не закрывайся сейчас! Как бы тебе ни было больно не уходи в себя!