Страница 100 из 187
Но он лишь скользнул по мне холодным, пустым взглядом, в котором не осталось и следа от того человека, которого я знала. Казалось, он смотрит сквозь меня, на что-то далёкое и недоступное никому другому.
Его пальцы всё так же сжимали моё запястье, словно стальные тиски. В его напряжённой позе, в резком угле скул и неподвижном взоре читалось одно — ему абсолютно всё равно. На мои чувства, на слова Лоренцо, на приличия. Его разум был захвачен внутренним ураганом, и до нас доносился лишь его ледяной, безразличный шум.
— Я решаю сам, что мне делать. Решаю, как мне делать, — его голос был обезличенным и ледяным, словно скрип двери в заброшенном доме. — Пожалуй, мы поедем домой.
Он рванул меня за собой, и я, ошеломлённая, споткнулась, подчиняясь его грубой силе. В последний миг я успела встретиться взглядом с Лоренцо. Его обычная насмешливая невозмутимость исчезла, смытая волной тёмной, беззвучной ярости. Его лицо стало чужим — резким и каменным.
И в этот миг иллюзии рухнули. Стеной стоящие Скалли, их бесстрастные лица, готовые в любой момент превратиться в оружие руки, молчаливо пропускающие нас — всё это кричало одну правду. Маски сорваны.
Я шла, почти падая, на поводу у его железной хватки, и понимала: я снова внутри машины, где нет места жалости. Только холодная сталь законов семьи.
Мой взгляд скользнул по знакомым лицам, застывшим в молчаливом наблюдении. Шон стоял чуть поодаль, и в его глазах читалась беспомощная жалость. Шарлотта, сжала губы в тонкую белую ниточку, а Лиам не изменился вовсе.
— Шон и Лиам, потом сами приедете, — бросил Энтони, не удостоив их взглядом, продолжая неуклонно тянуть меня к выходу.
На нас смотрел весь зал. Десятки пар глаз, полных любопытства, страха и осуждения. И среди них — взгляд Кармелы. Её тёплые, добрые глаза были наполнены такой вселенской жалостью ко мне, что ком подступил к горлу, и я едва сдержала слёзы. Рядом Алессия, хмурясь, что-то горячо и шёпотом доказывала Лючио, но тот лишь молча слушал, его лицо всё ещё было искажено безмолвной яростью.
Краем глаза я успела заметить бесстрастное, как маска, лицо Каспера Риццо. Он стоял в кругу таких же важных мужчин, небрежно потягивая виски из бокала. Его холодный, оценивающий взгляд скользнул по нам с Энтони, не выражая ни удивления, ни участия — лишь холодный расчёт. Он был здесь лишь зрителем.
Мы вышли из особняка, и холодный ночной воздух ударил по лицу, резко контрастируя с удушливой атмосферой внутри. Энтони, не выпуская моей руки, повёл меня к машине, молча распахнул дверь и буквально усадил на пассажирское сиденье. Захлопнув дверь, он обошёл машину и устроился за рулём.
Мероприятие, устроенное в мою честь, было безнадёжно испорчено. Я смотрела в окно на проплывающие мимо огни, чувствуя, как жар позора медленно сменяется ледяным онемением.
Машина тронулась. Молчание окутало нас плотным, гулким покрывалом, но напряжение никуда не делось. Оно висело между нами, густое и тяжёлое. Я буквально чувствовала, как у него закипает кровь, слышала частое, глухое биение его сердца, ощущала каждый его напряжённый мускул. Я слышала всё, что он не говорил вслух.
Наконец мы подъехали к нашему особняку. Энтони резко затормозил, заглушил двигатель. Не дожидаясь, пока он обойдёт машину, я отстегнула ремень, вышла и, не оглядываясь, направилась к парадному входу, оставляя его в гнетущей тишине салона.
— Льдинка, — его голос прозвучал сзади, уже без прежней ледяной стальности, а тихо, почти срывающе. Я не обернулась, продолжая идти, чувствуя, как по спине пробегает холодок.
Его шаги за моей спиной участились, быстрые и чёткие по мрамору холла. Он не пытался меня остановить, лишь шёл следом, нависая тенью.
Я вошла в особняк. Граф подал хриплый, сонный лай. Узнав нас, он тут же умолк, тяжко вздохнул и уткнулся мордой обратно в подушку, продолжая свой прерванный сон.
Не замедляя шага, я поднялась по широкой лестнице на второй этаж, чувствуя его взгляд на своей спине. Не оборачиваясь, я вошла в свою комнату и прикрыла дверь, но не стала запирать.
Наконец-то слёзы хлынули по щекам горячими ручьями, не в силах сдержать их больше. Я так стремилась в его семью, Та первая клетка, из оказалась лишь миражом, иллюзией выбора. А настоящая тюрьма началась здесь, в этих стенах, под взглядом человека с безумием в глазах.
Я с трудом сняла платье, сбросив его на пол, словно сбрасывая тяжесть сегодняшнего вечера. Надела мягкие шорты и просторную футболку, в которых можно было спрятаться. В ванной смыла тушь и размазавшийся макияж, глядя на своё заплаканное, беспомощное отражение в зеркале.
Потом легла в кровать, свернувшись калачиком, и накрылась одеялом с головой, пытаясь заглушить судорожные всхлипывания. Руки сами потянулись к животу, и я начала нежно поглаживать его, успокаивая и себя, и того, кто был внутри.
Почти три месяца. Маленькая жизнь, которая теперь зависела от безумия своего отца. Главное, чтобы на ребенке весь мой стресс никак не сказалось.
Я плакала так сильно, что не услышала, как дверь тихо отворилась и в комнату вошел Энтони. Лишь когда матрас подо мной мягко прогнулся под его весом, я вздрогнула и медленно, как маленький испуганный зверёк, высунула голову из-под одеяла.
В полумраке комнаты, освещённой лишь призрачным светом луны, пробивавшимся сквозь шторы, сидел Энтони. Он не пытался меня обнять или заговорить. Он просто смотрел на меня. Его обычно острый и жёсткий взгляд теперь был приглушённым, усталым, почти потерянным. Свет луны серебрил его профиль, делая черты резче и в то же время беззащитнее. В его молчании не было прежней угрозы — лишь тяжёлая, давящая тишина и осознание той пропасти, что пролегла между нами.
— Я монстр. Мудак и ублюдок, — его голос прозвучал хрипло, будто сквозь слой пепла. Он сидел, сгорбившись, не в силах поднять на меня взгляд. — Делаю тебе всегда больно. Всегда всё ломаю. Всё не так. Я хреновый. Бракованный. С этими... демонами в голове.
Он говорил это не для оправдания, а с горьким, окончательным саморазрушением. Каждое слово было ударом по самому себе.
Я смотрела на него, а слёзы продолжали бежать по моим щекам, горячие и беззвучные. В его фигуре, освещённой лунным светом, не было ни капли прежней угрозы — лишь сокрушительная, всепоглощающая боль. Боль, которую он нёс в себе и которую не мог не нести наружу.