Страница 7 из 76
Глава 4. Я живая
Боль при потере близких. Она приходит тихо, как осенний ветер, что вырывает последние листья из рук. Сначала — оцепенение, будто мир замер, затаив дыхание, и даже время спотыкается на месте. Потом — пустота. Громадная, бездонная, как ночное небо без звёзд. Ты протягиваешь руку в темноту, но там больше никого нет.
Боль растекается по жилам медленным ядом — то притупляясь, то сжимая сердце ледяными пальцами. Ты ловишь себя на том, что ищешь их в толпе, слышишь в случайном смехе, видишь в чужих глазах. Но это лишь эхо, мираж, игра памяти, которая отказывается верить.
Горе — это не просто слёзы. Это тихие ночи, когда подушка впитывает то, чего не скажешь вслух. Это привычка оборачиваться, чтобы поделиться чем-то важным, и внезапное понимание, что теперь твои слова повиснут в воздухе, никем не услышанные. Это пустое место за столом, недопрошенные вопросы, недопетая песня.
Но боль — это и любовь, которая не знает, куда деться. Она бьётся в груди, как птица о стекло, ищет выход — и находит его в слезах, в словах, в тихом шепоте: «Я помню. Я всё ещё люблю».
И тогда сквозь эту боль ты начинаешь чувствовать их иначе — не в прикосновениях, а в тепле, что осталось после них. Не в голосе, а в тишине, которая теперь наполнена их отсутствием. Они становятся ветром, что трогает волосы, тенью на краю зрения, сном, в котором ещё можно обняться.
Боль не уходит. Она просто меняется. Как шрам, который больше не кровоточит, но напоминает: то, что было настоящим, навсегда остаётся частью тебя.
Я сидела на ковре и не сводила глаз с трупа матери. Мои руки тряслись, сердце дрожало, а слёзы лились ручьём так, что я могла устроить потоп. Оцепенение — вот что сейчас было.
— Нет, нет, нет, — повторяла я и мотала головой.
Мои руки были в крови, я визжала и закрывала лицо руками. Мой крик был бешеным. Больным. Страшным. Я качалась из стороны в сторону, но затем подбежала к маме. Я знала, что её уже не спасти. Я понимала, но не сейчас.
— Мамочка, — говорила я дрожащим голосом. — Мам, мам! Открой глаза!
Я кричала и прижимала её к себе. Укачивала, как ребёнка. Хотела вжать её в себя и стать одним целым. Я смотрела на потолок и плакала коровьими слезами. Выла, будто волк воет на луну. Пищала, словно мышке придавили хвост.
Я ничего не слышала. Ничего. Мир сейчас остановился для меня. Он остановился для матери. Я трясла её.
— Мамочка! Мама! Проснись! Ты же спишь, да?! — я кричала и визжала, утыкалась своим лбом в её.
Дверь с грохотом открылась. Вбежала группа людей, но для меня сейчас всё было неважно. Совершенно всё. Я лишь держала маму на руках и плакала.
— Мама... — я шептала и вытирала с её холодного лица кровь. — Мам, ты у меня такая красивая.
Я делала это всё на автомате, словно в трансе.
Парни с пистолетами смотрели на всё это, но я не знаю, кто это, наверное, полиция. Меня посадят? Подумают, что это я убила. Плевать.
— Ветта, — прозвучал до боли знакомый женский голос.
Я подняла глаза и увидела Кармелу, которая выходила из толпы парней. Всё так же прекрасна, как и год назад. Я смотрела на неё и плакала.
— Кармела, — прошептала я. — Моя мама спит, я её сейчас разбужу.
Я стала снова трясти маму. Кармела сжала губы и смотрела на меня, не решаясь подойти.
— Виолетта, — прошептала Кармела и подошла ко мне, положила руку на плечо и погладила. — У тебя очень красивая мама...
Я улыбнулась и кивнула, всё ещё держа в руках свою мать.
— Но тебе её нужно положить, хорошо? — прошептала тихо и сладко она.
— Зачем? Ей неудобно у меня в руках? — дрожал мой голос.
— Нет, нет, — сказала она быстро. — Ей нужно на диванчик. Давай положим её вместе?
Я посмотрела на Кармелу, и только сейчас поняла, где нахожусь. Я откинула от себя труп матери, встала и отскочила на несколько шагов назад. Меня всю затрясло, я закрыла рот рукой.
— Виолетта... — Кармела тихо сказала и смотрела на меня с беспокойством.
— Она мертва... Я её не убивала. Я не убивала, — начала нервничать я и плакать. — Не убивала! Я не убийца!
— Я знаю, что ты этого не делала, — спокойно ответила она.
Я стояла и плакала, смотрела на труп матери. Кармела подошла ко мне и обняла меня, а я в ответ сжала её в своих руках и стала плакать в плечо.
— Её убили... Её кто-то убил, Кар... — шептала я. — Убили... Мою мамочку...
Кармела гладила меня по рукам, она одновременно дала приказ парням, чтобы труп моей матери взяли и вытащили из дома. Несколько парней стали убирать кровь, а Кармела гладила меня по волосам.
Я не понимаю, где заканчивается шок и начинается боль. Кажется, будто кто-то вырвал из меня кусок плоти — неосторожно, грубо, оставив рваные края. Руки ещё помнят её вес, тепло, которого уже нет. Я сжимаю Кармелу, потому что если разожму — развалюсь на части. Слёзы жгут, но внутри — ледяная пустота. Мама лежит там, на полу, и это не мама. Это что-то, оболочка, тень. Настоящая она — в моей голове: смеётся, гладит меня по волосам, зовёт ужинать. Но теперь этот голос будет только эхом.
«Её убили.»
Эти слова крутятся в висках, как нож. Кто-то посмел. Кто-то забрал. Во рту вкус крови — я прикусила щёку, чтобы не закричать. Плечо Кармелы мокрое от слёз, но их поток не остановить. Это не плач — это вопль души, который вырывается наружу против моей воли.
А ещё — страх. Потому что мир только что раскололся. Потому что я теперь дочь мёртвой матери. Эти слова звучат чужими, как будто не про меня. Но они впиваются под кожу, становятся частью меня.
И тихая, безумная надежда — что я проснусь. Что это кошмар. Что вот-вот дверь откроется, и она войдёт, удивлённо спросит: «Что это ты тут разревнелась?»
Но дверь молчит. А я стою, обнимая Кармелу, и понимаю: теперь это навсегда. Пустота. Боль. И бесконечное «почему».
Кармела вывела меня из квартиры. Я шла и ничего не видела, совершенно ничего. Не слышала. Не чувствовала.
Я не заметила, как меня уже выводят из машины и заводят в особняк Манфреди. Кармела не отходила от меня ни на шаг.
— Принцесса! — воскликнул радостно Риккардо, но сразу замолчал, когда увидел моё состояние и строгий взгляд Кармелы.
— Замолчи, ей сейчас совершенно не до веселья, — сказала строго Кармела.
— Что случилось? В чьей она крови? — Риккардо подошёл ближе и понизил голос.
— Её матери, — голос Кармелы дрогнул.
Я подняла взгляд на Риккардо, его лицо побледнело. А у меня наступили снова слёзы. Кармела быстро повела меня в комнату, чтобы меня совершенно никто не видел и не беспокоил.