Страница 8 из 76
Меня положили на кровать, я повернулась на бок и уставилась в окно. Слёзы снова стали катиться из глаз, я сжалась калачиком и дрожала. Рука Кармелы гладила моё плечо, руку, бок, голову.
— Её убили... — я повторяла это дрожащим голосом.
Ночью я не могла спать. Я плакала и не могла остановиться, потому Лючио приказал, чтобы меня усыпили. Снотворное подействовало быстро.
Я — тень.
Я сломалась. Не треснула — разбилась вдребезги, и теперь осколки моей души впиваются в меня изнутри. Я — пустая оболочка, дрожащий комок нервов под одеялом. Мир за пределами этой кровати кажется враждебным, слишком громким, слишком живым, когда мама — мертва.
Я не сплю. А если и проваливаюсь в забытье, то просыпаюсь с диким воплем, с сердцем, колотящимся, как птица в клетке. Потом лежу, уставившись в потолок, и чувствую, как тревога разливается по венам — липкая, ядовитая.
«Что, если я забыла её голос? Что, если она страдала? Что, если это моя вина?»
Вопросы крутятся, как нож в открытой ране.
Я не ем. Кармела ставит передо мной тарелки — тёплые, пахнущие, нормальные. Но даже мысль о еде вызывает тошноту. Моё тело — чуждое, слабое, кожа натянута на кости, как пергамент. Я чувствую, как исчезаю, и мне всё равно. Пусть.
Я не плачу. Слёзы кончились. Теперь внутри только тягучая, серая пустота. Я слышу, как Риккардо говорит что-то ласковое, как Лючио молча наблюдает из угла, как Кармела поправляет мои простыни. Но их голоса доносятся будто сквозь воду. Я не могу ответить. Не хочу.
Иногда я ловлю себя на том, что смотрю на свои руки — бледные, с проступающими венами.
«Это мои руки? Это я?»
Я больше не узнаю себя в зеркале. Там какая-то чужая девушка с запавшими глазами и синяками под ними. А ещё — страх. Что так будет всегда. Что я никогда не выберусь из этой тьмы. Что горе съест меня целиком, и от Виолетты не останется даже воспоминаний.
Но самое ужасное?
Мне уже всё равно.
И в этом — самое страшное.
Раньше я боялась. Боялась боли, одиночества, темноты, смерти. Теперь — ничего. Пусть мир рухнет за стенами этой комнаты. Пусть Кармела кричит, Риккардо бьётся в истерике, Лючио достанет нож — мне всё равно. Даже страх ушёл. Осталась только густая, тягучая апатия, обволакивающая мозг, как вата.
Я не хочу двигаться. Не хочу думать. Дыхание — медленное, ровное, почти машинное. Сердце бьётся где-то очень далеко, будто не во мне, а в ком-то другом. Я слышу, как за окном щебечут птицы, как ветер шевелит листья. Жизнь продолжается. Но это не моя жизнь. Моя — закончилась вместе с ней.
Руки Кармелы на моих плечах — будто прикосновения сквозь толстое стекло. Голос Риккардо — как радиопомехи. Я киваю, но не слышу. Отвечаю, но не понимаю слов. Они пытаются вернуть меня, но я — там, в темноте, где тихо и ничего не болит. А ещё... я ненавижу себя за это.
Где мои слёзы? Где ярость? Где желание мстить, кричать, рвать на себе волосы? Почему вместо этого — только пустота? Разве так должно быть? Разве так скорбят по тем, кого любили больше всего? Но даже эта ненависть — тусклая, далёкая. Как искра, которая гаснет, не успев разгореться.
Мне всё равно.
Очередной день, когда я лежала и не встала. Прошёл уже почти наверное месяц, либо всего неделя. Я не знаю сколько, не считала и не хочу. Мне всё равно.
— Так. Дорогая моя, вставай, — залетела в комнату Кармела, а за ней Алессия.
— Виолеттка-красотка, вставай, — сказала Алессия, наваливаясь на меня.
— Не хочу, — ответила сухо я. — Оставьте меня просто умирать.
— Ну нет уж, у нас с Кармелой планы есть, — прошептала Алессия.
Но мне всё равно.
— Ветта, — сказала Кармела и села рядом на кровать. — Я понимаю, что тебе больно. Понимаю, что терять родителей — это та ещё мука. Но ты должна жить дальше, моя хорошая. Ты выжила в руках Энтони. Ты выжила, мать его, в нашем мире после всего говна, которое пережила. И собираешься сейчас всё бросить?
Алессия стала стягивать с меня одеяло, Кармела стала поднимать меня за руки.
— Вставай, Виолетта. Такой красоте чахнуть нельзя в комнате! — посмеялась Алессия. — Дурында, ты так похудела. Ну ничего, за неделю наберёшь.
— Я не хочу... — ответила сухо я.
— Без этого, окей? — сказала Кармела и отпустила меня.
Алессия раздвинула шторы, открыла окно.
— Посмотри, какой красивый мир. Давайте поедим, накрасим Виолетту, чтобы она никого не испугала своим видом, и пойдём на шоппинг! — сказала радостно Алессия.
— Алессия! — воскликнула Кармела.
— Что не так? Ну если она реально выглядит сейчас ужасно! — сказала Алессия, пожимая плечами.
Я посмеялась. Первый смех за всё время.
— Не нужно, Кар. Она ведь права. Я сейчас совершенно не сладость, — успокоила я Кармелу.
— Вот! Она сама всё понимает, — сказала Алессия.
Через время я помылась, они сделали мне макияж. Дорогая косметика сделала своё дело на сто баллов. Я смотрела на своё исхудавшее тело в зеркале. Моё лицо без эмоций, а на теле — платье. Алессия и Кармела стояли по сторонам от моих плеч. Кармела смотрела с беспокойством, а Алессия — с улыбкой.
Такие разные, но милые и приятные. Кармела считается мачехой Алессии, хоть она и старше её всего на три года. Они как подружки, и я рада за них.
Меня вывели из комнаты, и мы пошли есть. Я понимала, что мой желудок сейчас размером с горох, и я не смогу съесть слишком много, но всё равно попытаюсь, чтобы вернуться к прежней Виолетте, а не к скелету.
— А поехали в ресторан, — сказала Алессия, обгоняя нас и повернувшись к нам лицом.
— Мне без разницы, — ответила я, пожимая плечами.
— Я согласна с Алессией, поехали, — улыбнулась Кармела.
Мы вышли из особняка и пошли по дорожке к воротам, где ждала нас машина — чёрный «Мерседес», а в нём уже сидел водитель. Так же поехала с нами другая машина с охраной.
Я так отвыкла от этого, что мне аж неудобно стало.
— А есть сигарета? — спросила я Кармелу.
Она посмотрела на меня удивлённо, затем попросила водителя дать сигарету, и я наконец-то закурила. Дым наполнил лёгкие, а голова стала чуть кружиться, позволяя мне расслабиться. Приятное ощущение.
Мы доехали до ресторана и вышли из машины, зашли и сели за столик.
— Я думаю, что нам всем нужно карпаччо, — сказала Алессия, взяв меню и стала изучать его.
Я лишь пожала плечами, а Кармела согласилась.