Страница 48 из 76
Он не бежит. Не суетится. Он идет за мной, как тень, как старая гвардия, которая знает цену крови. Его движения — точные, выверенные, без лишнего размаха. Он не тратит патроны на воздух — каждый его выстрел убивает.
Пистолет в его руке — не оружие, а продолжение воли. Он стреляет медленно, почти небрежно, но каждый раз — в лоб, в сердце, в основание черепа. Никакой стрельбы «по площадям», никакой истеричной пальбы. Только хладнокровный отбор. Один из варгасовцев бросается на него с криком, мачете сверкает в воздухе. Лоренцо даже не отшатывается. Левой рукой — хватает за горло, правой приставляет ствол под подбородок. Щелчок курка. Взрыв. Труп отлетает, как тряпка.
Он не говорит. Не кричит. Он просто работает. Когда мы прорываемся глубже, в коридоры особняка, он вдруг оказывается рядом — будто всегда там был. Бросает мне свежий магазин, даже не глядя. Я ловлю. Он уже разворачивается, стреляет через плечо — кто-то падает с лестницы, беззвучно, как мешок.
Лоренцо не теряет контроль. Он его никогда и не терял. Его война — это математика. Это тишина между выстрелами. Это абсолютная уверенность в том, что если он нажал на спуск — кто-то уже мертв.
И пока я рвусь вперед, сметая все на своем пути, он гарантирует, что никто не ударит мне в спину. Потому что он — семья.
А семья не подводит.
Лючио.
Он не воюет. Он беснуется. С самого первого выстрела, с первого трупа — он входит в раж, как зверь, сорвавшийся с цепи. Его смех режет уши громче выстрелов, его глаза горят безумием, а не яростью. Он не стреляет — он косит, поливая все вокруг свинцом из своего автомата, не целясь, не думая. Пули летят веером, рикошетят от стен, рвут плоть и мебель в клочья.
Он не идет — он несется, прыгает через баррикады из тел, пинает раненых, стреляет в уже мертвых, потому что ему нравится звук. Его банда воет за ним, как стая гиен, но он даже не оглядывается — он уже впереди, уже врезается в толпу охранников Варгаса, уже режет одного ножом, другого бьет прикладом по лицу, третьему вышибает зубы коленом.
Кровь? Она на нем, на его одежде, на губах. Он ее не вытирает. Он ее вкушает. Когда один из варгасовцев падает перед ним, раненый, Лючио не добивает его.
Он приседает, хватает за волосы, приставляет ствол ко лбу — и улыбается.
— Скажи Варгасу, что Лючио идет! — смеясь сказал.
Выстрел. Кишки, мозги, осколки черепа. Он вскакивает, отряхивается, как после легкой пробежки, и бежит дальше, оставляя за собой не поле боя, а бойню.
Потому что Лючио — это не солдат. Он босс. И остановить его можно только пулей в голову. Но кто посмеет?
Я иду по коридору. Темно. Тишина. Только мое дыхание, только стук крови в висках — ровный, мерный, как отсчет часов перед взрывом. И вдруг он. Этот звук. Не крик — визг. Тонкий, пронзительный, как лезвие, вонзающееся прямо в мозг. Льдинка. Ее.
И все — я больше не человек. Контроль? Разум? Хуйня. Все это сгорает в одну секунду, как бумага в огне. В груди — пудовый молот, бьющий в ребра, в висках — гул, как от удара топором по чугунной плите.
Я уже бегу. Нет, рвусь, срываюсь с места, ломая собственные мышцы, сухожилия, кости — мне плевать. Коридор расплывается, сужается, превращается в туннель, в конце которого — она. Пули свистят мимо? Поебать. Кто-то орет мне вслед? Не слышу. Кровь во рту — я, кажется, прокусил себе щеку до мяса, но не останавливаюсь, не замедляюсь, не могу.
Ничего не чувствую. Нет, блядь, вру. Чувствую ярость. Не злость, не гнев — чистую, густую, как смола, ярость, которая заливает все внутри, выжигает, разъедает, требует, чтобы я убивал, ломал, крушил все на пути.
Рука сама срывает с пояса нож — холодный, тяжелый, мой — и вот я уже режу одного, даже не глядя. Горло? Живот? Неважно. Теплый фонтан бьет в лицо, соленый, липкий — мне плевать. Второго просто сбиваю с ног, даже не замедляясь, череп — хруст — под каблуком. Где-то вдали орут, стреляют, но до меня доносится только этот проклятый визг, этот нож в ушах, в сердце, в душе.
Они ее трогают. Они посмели. Мир сужается до одной точки — двери в конце коридора. Я доберусь.
И снова этот звук — визг. Резкий, пронзительный, как стекло под ногтями. Она зовет. А потом — хлыст. Тонкий, свистящий удар по воздуху. Знакомый. Слишком знакомый.
Кровь стучит в висках, зрачки расширяются, сердце бьется так, что кажется, взорвется. Они выскакивают из темноты — двое, трое, с ножами, с дубинками, с перекошенными от страха лицами. Неважно.
Первый — падает, горло вспорото моим клинком еще до того, как он успел замахнуться. Второй — хватается за лицо, пальцы скользят по вырванному глазу, его крик сливается с воем в моей голове. Третий бьет. Дубина обрушивается на плечо, кость хрустит, но боли нет. Нет ничего. Только ярость. Только месть. Я ломаю ему руку, чувствую, как кость рвется под пальцами, впиваюсь зубами в шею, рву, пока горячая кровь не заливает рот, не течет по подбородку, не капает на пол. Он падает, захлебываясь, брыкаясь, но я уже не здесь, я уже там, ближе к ней, ближе к этому звуку.
И тогда — новый звук. Не визг. Рев. Глухой, хриплый, нечеловеческий. Как будто что-то там, внизу, в самой глубине, уже перестало быть собой, уже стало чем-то другим, чем-то страшным.
Перед глазами — пелена. Красная, пульсирующая, как живая. Дыхание хриплое, как у зверя, как у того, кого загнали в угол, кому нечего терять.
Я уже бегу. Лестница в подвал. Темная, узкая, как горло удава. Шаги гулкие, быстрые, я спускаюсь, не чувствуя ступеней под ногами, не чувствуя ничего, кроме этого рева, кроме этого огня в груди.
Она там. И они пожалеют. Пожалеют, что родились. Пожалеют, что дышат. Пожалеют, что посмели к ней прикоснуться. Я сделаю так, что их последний вздох будет полон осознания — они мертвы уже сейчас.