Игра с огнём: Кровь и Лёд

Глава 15. Искусство боли

Энтони

Безумие — это когда в моей голове поселился кузнец. Не аллегория, не образ — я чувствую его. Каждую ночь он раздувает меха, и жар от его горна прожигает мне темя изнутри. Его молот бьёт по наковальне моего черепа — раз-два, раз-два — ровно, как пульс перед петлёй.

Тьма в подвале густая, как дёготь. Только тусклый луч фонаря выхватывает Лео — прикованного к стулу, с перекошенным от ужаса лицом. Его зрачки расширены, губы дрожат. Пахнет мочой. Он обосрался.

Я надеваю кожаные перчатки. Медленно. Чтобы он услышал каждый скрип.

— Ну что, Лео... — голос звучит почти ласково. — Где моя Льдинка?

Он что-то бормочет про невиновность. Скучно. Очень скучно. Сейчас начнётся настоящее веселье. Потому что он меня забавляет. Так боится. Так страшится. Мои люди смотрят на это с улыбкой, а я смеюсь.

Первая фаза: знакомство. Знакомимся с аппаратами, которые тут присутствуют. Ведь никогда нельзя пытать и не познакомить их с новыми друзьями. Это неприлично.

— Так смотри, Лео, — сказал я и взял пассатижи. — Давай назовём их «Где. Моя. Льдинка», ты же не против?

Я взял его палец. Он судорожно замотал головой. Его лицо бледное, как мел. А пальцы такие хрупкие... Словно маленькие косточки для большой псины. Я сжал его палец — хруст. Он закричал и забился в агонии. Мизинец хрустит, как сырая морковка. Кость раздавлена, сустав расплющен в кровавое месиво. Он бьётся в конвульсиях, но цепи держат.

— Раз. Из. Десяти. — наклоняюсь к его уху. — Будем повышать баллы? Будем. Я думаю, что повышаем планку до трёх.

Вторая фаза: искусство. Нужно уметь рисовать. Уметь любоваться своим искусством и показывать другим. Я умею и буду любоваться, а другие — это мои люди, которые оценят мою работу на тысячу баллов. Мне нравится. Я прям готов визжать, как девчонка, от радости.

Перехожу к скальпелю. Лео орёт про семью, детей, про ад и рай. Смешно. Я не верующий. А он мне тут что-то про ад и рай. Я верю только в себя и ещё раз в себя. Я красивый и охренительный мужик, боже, таких, как я, больше нет. Тем более такого умного в пытках.

— Сейчас мы чуть порисуем, — прошептал я и улыбнулся. — Любишь рисовать? Я в детстве рисовал кровью тех, кого убил в первый раз.

— П-пожалуйста! Я не знаю... — начал он.

Лезвие входит под ноготь указательного пальца. Медленно. Очень медленно. Он орёт так, что лопаются капилляры в глазах.

— Видишь, как красиво? — покручиваю инструмент, сдирая ногтевую пластину. — Как алые лепестки на белом фоне... Боже, я ёбаный Леонардо да Винчи! Ты посмотри, какое искусство. Мне нужно обязательно записаться в художественную школу. Открою свою школу рисования на таких, как ты.

Я поднёс лезвие ко второму пальцу. Сейчас я выбрал мизинец. Он ведь маленький такой, может, его вообще отрубить?

Я начал медленно, но затем воткнул прямо под ноготь лезвие, а затем поднял вверх, от чего его ногтевая пластина оторвалась с щелчком. Ноготь висел на коже, а я воткнул в мясо и проткнул ему палец. Он кричал, как резанный. Чего это он кричит? Я же его не убиваю. А лишь провожу маленькое испытание на выдержку.

Кровь бьёт ритмично, синхронно с его сердцебиением. Записываю на диктофон — пригодится для следующего «урока».

Третья фаза: откровение. Когда человек начинает говорить правду, понимая, что все его слова «Я ничего не скажу» были ложью! Ох, они лжецы! Надо наказывать. А тем более когда речь идёт о Льдинке.

Когда он теряет сознание, подношу к носу флакон с нашатырём.

— Не спи, дружок! — говорю с весельем и похлопываю его по щеке. — Всё же только началось! У нас есть ещё много всего.

Его рвёт кровью прямо на мои туфли. Мило. Аж самого тянет блевать от милоты, которую я вижу.

Я беру электрошокер, который мне подал Шон. Это такой бонус. Чёрная коробка со знаком вопроса.

Электрошокер к мокрой от пота груди. Тело выгибается в неестественной позе. Запах горелой плоти наполняет подвал. Аж есть, блядь, захотелось!

— Где. Она. — не вопрос, а констатация.

Его губы шевелятся. Я наклоняюсь, потому что у этого дебила дикция очень плохая. Будто его не учили в школе. И чего это он так? На что ему язык, раз он не может нормально говорить? Пора резать и его.

—...склад... порт... — прошептал он тихо, безжизненно.

Я открыл ему рот. А затем ножом отрезал ему язык. Он уже содрогался в предсмертной дрожи. Словно кабанчик бежит. Кровь моментально хлынула фонтаном по его потному телу и попала на меня. Он захлёбывается в своей же крови.

И вот наконец-то мы подходим к финалу. Торжество должно всегда заканчиваться. Но как бы мне не хотелось, придётся его закончить. Льдинка ждёт. Надеюсь, что её там не мучают. А просто держат.

— И на финал... — беру дрель. Он закатывает глаза, увидев насадку в виде спирали. — Это будет... озарение.

Жужжание мотора. Визг. Хруст лобной кости. Мозговая ткань тёплой струйкой стекает по моей перчатке. Вытираю руки его же рубашкой. Осталось только найти порт. В углу тихо хлопает камера — запись для коллекции.

Мои люди мне похлопали, а я им покивал.

— Блядь, этот сукин сын, всё мне забрызгал, — проворчал я.

— Босс, вы прям искусствовед, — проговорил Шон с улыбкой.

— Херовед, блядь, — снял перчатки. — Надо ехать помыться. Кстати. Запомни. Склад и порт. Обшарим все порты и склады в Нью-Йорке.

Шон кивнул, а я пошёл из склада к машинам. Чтобы доехать домой и помыться, а затем, может, поспать? Льдинка же подождёт. Не думаю, что её там пытают. Явно кто-то украл, чтобы сделать своей. Но нет, нет, нет. Она моя. И точка.

Я приехал в особняк, была уже глубокая ночь. Зайдя в дом, увидел, что свет включён в гостиной. Не заботясь, что я весь в крови. Похуй. Пошёл туда. Там сидела Адриана, почти засыпая. Она что, ждала меня? Пиздец, ебнутая.

Адриана повернула ко мне голову и устало улыбнулась. А затем встала и подошла ближе, но не обняла, посмотрев на кровь.

— Ты вернулся, — прошептала она.

Я лишь кивнул и поднялся по лестнице на второй этаж. А затем пошёл к себе в комнату, чтобы снять с себя эту херню и помыться.

Зайдя в ванную, я включил тёплую воду. Вода скользила по моему телу, а мышцы стали расслабляться. Но не голова. В голове только лицо Льдинки. Только мысли, чтобы её спасти, и всё. Блядь, какого чёрта? Почему я её хочу спасти? Она же мне вообще равнодушна. Почему я не могу просто остановиться и всё?

Я вышел из душа, обернув бёдра только в полотенце. Мой телефон на тумбочке зазвенел; я взял и посмотрел. Звонил Лючио.