Страница 31 из 76
Его штаны прошуршали, а у меня потекли маленькие и почти сухие слёзы. Его руки — жёсткие, мерзкие, противные... гуляли по моему телу, а затем задрали платье, которое на мне было ещё с приёма. Ноги сжались на автомате, но ему бы хоть хны.
Он вошёл резко, я была сухая. Меня пронзила жуткая боль. Я вскрикнула, но он зажал мне рот рукой. Его движения были резкими, жёсткими, животными. Моё тело терлось об каменный и шершавый пол, было больно ранам, которые не зажили. Было больно всему. Его хриплые стоны, которые он издавал, были мерзкими. Я молчала, я чувствовала, что я разрушаюсь прямо сейчас. Что даже моё тело уже перестало бороться. Я ломаюсь?
Его руки сжали мою шею, когда он трахал меня сзади. Я не могла дышать, а потому мой инстинкт самосохранения сработал, и я пыталась руками убрать его руки с шеи. Я хрипела, а он лишь стонал и двигался дальше.
— Понятно теперь, — он застонал и ускорился. — Вот почему тебя так все хотят.
Я стала, кажется, терять сознание от нехватки воздуха, но он тут же отпустил и схватил меня за волосы, продолжая двигаться. Я смотрела в темноту, которая была передо мной, и хрипела. Всё, что я могла, — так это издавать хриплые звуки из-за боли. Не кричать. Не визжать.
Я не знаю, сколько это продолжалось, сколько это длилось. Потому что на смену ему пришёл другой мужчина. Он вошёл в мой анус, я выгнулась от боли. Моё тело дрожало. Дрожало от боли, от страха, от нежелания бороться, от унижения.
Этот мужчина был ещё более агрессивным. Ещё более противным. Он рычал, имел меня, словно я самая, самая дешёвая шлюха. Но я не дешёвая. Я не шлюха. Его руки дёргали меня за волосы. Устраивали поудобнее.
Я теряла сознание от недостатка сил. От боли, которая теперь была повсюду.
Мне привиделась мама, которая обнимала меня, которая успокаивала мои раны. Целовала царапины, а я плакала ей. Рассказывала о своих проблемах. О своих страданиях. Она гладила меня по голове, шептала приятные слова, которые грели сейчас душу.
Я чувствовала её руки. Тёплые. Мягкие. Настоящие.
Они гладили мои волосы, осторожно, будто боялись сделать больно. Я прижалась к ней, вжалась в это тепло, в этот запах — детства, домашнего хлеба, её духов. Настоящих. Её.
— Ты моя девочка, — шептала она.
И я плакала. Не от боли. Не от страха. А потому что вдруг вспомнила, каково это — быть любимой.
Её пальцы скользнули по моему лицу, вытирая слёзы, грязь, кровь.
— Ты выдержишь, — прошептала она.
И я поверила. Потому что её голос был крепче цепей. Теплее солнца. Я закрыла глаза. И на секунду... На одну проклятую секунду... Я не была здесь. Я была дома. В безопасности. Её.
А потом её не стало. Я открыла глаза. Было темно. Было больно. И я снова была здесь. Но что-то осталось. Её слова. Её тепло. Где-то глубоко. Там, где они не могли достать.
Я лежала на холодном полу, прижав окровавленные ладони к животу.
Тени на стенах шевелились, как живые, сливаясь в очертания того, чего уже не было. Мамы. Её голос ещё звенел в ушах — шёпот, обрывки нежности, — но её уже не было. А боль — была.
Она пожирала всё: кожу, мышцы, кости. Каждый вдох обжигал рёбра, будто внутри застряли раскалённые иглы. Я пыталась двигаться — тело не слушалось. Оно больше не принадлежало мне. Оно было их — тех, кто ломал, рвал, наполнял грязью.
«Ты выдержишь.»
Я сжала зубы. Нет. Я не хотела выдерживать. Я хотела сдохнуть. Забыться. Перестать чувствовать. Просто блядь сдохнуть. И не жить больше. Всё, я устала. Я была изнасилована двумя. Меня пытали. Меня не кормят. Что блядь пытаются сделать со мной? Сломать? Я похлопаю им. У них получается. И очень хорошо получается.
Я чувствовала себя как дерьмо. Не просто грязная, не просто разбитая — а именно как дерьмо, которое кто-то размазал сапогом по асфальту. Вонючее, липкое, никому не нужное. Даже солнце бы отвернулось от такой мерзости. Моя кожа, пропитанная потом, кровью и чужими выделениями, казалась мне чужой, как гнилая оболочка. Каждый вдох — это запах моей немощи, моей сломленности, моего унижения. Я была хуже, чем ничего. Я была тем, от чего морщатся, тем, что стараются не замечать, тем, что хочется смыть и забыть. И самое пиздецовое? Я уже не могла даже плакать. Потому что дерьмо не плачет. Оно просто воняет и ждёт, когда его сотрут в ничто.