Игра с огнём: Кровь и Лёд

Глава 14. Где кончается боль

Виолетта

Я — это ржавый корабль, брошенный на отмели, где даже отливы не хотят забирать меня обратно. Мои паруса — продырявленные тени, они больше не ловят ветер, а только шепчут о прошлых бурях. Каждый день волны лижут борта, оставляя на металле соль, как слезы, которые я уже не могу смыть.

В трюме — тихий гул: там темнота перемешалась с воспоминаниями о дальних берегах. Иногда кажется, что где-то внутри еще теплится огонь в топке, но это просто иллюзия — печь давно потухла, и даже крысы покинули меня.

А вокруг — бесконечная полоса прибоя, мертвые медузы на песке и крики чаек, которые звучат как чужие голоса сквозь толщу воды. Я жду, что однажды шторм разобьет меня о камни, но море равнодушно. Оно уже забыло мое имя.

И самое страшное — это не ржавчина и не одиночество. А то, что я до сих пор помню, как пахнет свежий ветер.

Прошло два дня.

Меня не кормили, мне не давали еды. Я сидела и облизывала свои губы, которые уже начинали сохнуть от обезвоживания. Ко мне никто не приходил. Я сидела в этой темноте, редко проваливалась в сон. Все тело болело. Я разговариваю сама собой, чтобы не сойти с ума. Хотя мне кажется, что это уже звоночки. Такие далекие и тихие, что вот-вот я сойду с ума и стану безумной. Сломаюсь.

И сейчас я понимаю, что по сравнению с Энтони эта тюрьма ещё хуже, чем его клетка. Я осознаю, что это не Энтони. Он бы, наверное, не сделал со мной такое? Да? Наверное. Он же не может... Или может? В таких мыслях я сижу уже тут два дня.

Живот сводит от голода. Воняет моей той рвотой. Я потная. Грязная. Меня тошнит от самой себя. Слёзы уже не идут, потому что им не из чего идти. Глаза уже привыкли к темноте, я по чуть-чуть вижу предметы, которые тут есть. Там, вдалеке, за решеткой — раковина, из которой идёт вода... Она меня дразнит. Слюна у меня не набирается, а если и набирается, то очень мало.

Справа от моего плеча, за решеткой, — стол, на нём что-то есть. Я бы не смогла дотянуться, даже если бы хотела. И стоит стул. Старый, грязный и пыльный.

И теперь я поняла, что за опасность я ощущала. Свою опасность. Свою смерть. Какая же я дура, что не послушала своё нутро.

— Энтони, если это ты... — шептала я. — Прости меня... Выпусти... Пожалуйста...

Я держалась за голову, мои глаза слипались. Я не знаю уже, сколько я тут нахожусь. Месяц? Год? Десять лет?

Дверь скрипнула — негромко, будто её открывали тысячи раз. Сначала я подумала, что это снова галлюцинация: мой мозг давно разучился отличать реальность от кошмаров. Но потом — шаги. Тяжёлые, мерные.

Он вошёл бесшумно, как тень, отбрасываемая пустотой. Маска — чёрная, без прорезей, без лица — пожирала весь свет, который ещё оставался в этом подвале. В руке что-то блеснуло. Длинное, тонкое, с изогнутым концом — «Коготь». Так я назвала это в голове. Инструмент, похожий на хирургический крюк, но заточенный не для спасения, а для медленного разделения плоти и духа.

Я не кричала. Не успела. Его пальцы в перчатках впились в мои волосы, резко запрокинув голову назад. Верёвка впивалась в запястья, кровь стучала в висках.

— Просыпайся, — его голос был спокоем перед бурей.

Первое касание. «Коготь» скользнул по ребру — неглубоко, будто пробуя кожу на вкус. Потом — медленный, методичный нажим. Сталь вошла в плоть, как в мягкое масло, и поволоклась вниз, оставляя за собой липкую, горячую дорожку. Я закусила губу до крови, но звук всё равно вырвался — хриплый, животный.

— Ты-ы-ы... — он наклонился, будто прислушиваясь к моему дыханию. — Ещё не сломана. Жаль.

Второе движение. Крюк вонзился под ноготь на безымянном пальце. Медленно. Очень медленно. Кость хрустнула, ноготь отделился, будто страница в старой книге. В глазах поплыли чёрные пятна, но потерять сознание было нельзя — он не позволял. Удар по лицу, и я снова здесь.

— Босс сказал — сломать. Не убить. Не покалечить. Сломать, — он провёл окровавленным инструментом по моей щеке. — Знаешь, в чём разница?

Пауза. Тишина, кроме моего хриплого стона.

— Убийство — это конец. А сломанные люди... они живут. Но их больше нет. Ты будешь пустым местом, которое боится собственной тени. Ты будешь просыпаться в крике, даже когда тебя никто не трогает. Ты будешь благодарна, когда это закончится.

Он отступил на шаг, рассматривая свою работу.

— Завтра будет хуже.

Дверь закрылась. Я осталась с болью, тьмой.

Боль уже не острая. Она разлилась по мне густым, тягучим сиропом, пропитала каждую клетку. Тело больше не моё — оно чуждое, изуродованное, с вывернутыми суставами и кровавыми подтёками.

Дыхание хрипит. Где-то внутри что-то сломано — может быть, рёбра, может, что-то глубже. Я чувствую, как при каждом вдохе что-то царапает изнутри, будто осколки стекла плавают в лёгких.

Рот полон крови. Я прикусила язык — или он лопнул сам от того, как я сжимала зубы. Губы потрескались, кожа на них отслаивается, но мне всё равно.

Руки... Боже, руки. Безымянный палец пульсирует тупой, живой болью. Там, где был ноготь, теперь мясо. Липкое, воспалённое. Я боюсь посмотреть.

Но хуже всего не это. Хуже — тишина в голове.

Он добился своего. Мысли больше не бегут, не мечутся, не ищут выхода. Они сдались. Осталось только животное: «Больно. Страшно. Хочу, чтобы это закончилось.»

Я закрываю глаза — и сразу вижу его. Чёрную маску. Блеск крюка. Его спокойный, почти ласковый голос.

«Завтра будет хуже.»

Но я уже не уверена, что завтра вообще есть.

Я не слышала уже ничего, всё заняла эта боль. Когда вошёл кто-то ещё за эту ебучую решётку, я даже не подняла голову.

— А она уже сломана, — прошипел мужской голос. Противный, ужасный.

Мне стало уже наплевать. Что сейчас со мной сделают. В душе я знала, что сломаюсь скоро. И это скоро наступит уже сейчас. А может, и потом. Но продержусь я недолго.

Мужчина подошёл ко мне тихими шагами. Очень тихими. Он присел около меня на корточки и поднял мою голову. Я не видела его лица, не видела его эмоций, только чувствовала дыхание. Табак и вонючая херня. Затем он схватил меня за шею и перевернул на живот. Рёбра и тело пронзила жгучая боль. Я услышала шорох штанов, тело стало бороться, но мысленно я уже сдалась. Я пыталась вырваться, но его руки против моего слабого тела совершенно ничего не сделают.

— Не брыкайся, — сказал он.

Я не слушалась. Точнее, моё тело не слушалось. Будто оно ещё кричало мне: «Борись». Но нужно ли это мне? Наверное, нет.