Игра с огнём: Кровь и Лёд

Глава 13. Когда стены сужаются

Виолетта

Раздражающий звук капающей воды по железной раковине меня разбудил. Я ничего не помню, совершенно. Голова раскалывается, словно по ней бьют молотком. Когда я открыла глаза, то увидела темноту. Только темноту. Я сначала подумала, что не открыла глаза. Потому протерла их руками. Все равно темнота.

Я пошевелилась, и цепь зазвенела. Моё сердце стало биться быстрее. Я провинилась перед Энтони? Страх окутал моё тело непроизвольно. Неужели я настолько ему надоела, что он решил всё-таки посадить меня в подвал?

Пол был сырым, воняло тухлятиной. Рвота подкатила к горлу. Я медленно оперлась на руку, а затем дёрнула ногой, которая была прикована к цепи. Я не видела совершенно ничего. А затем встала. Моя голова закружилась, потому я держалась за стену. Выставив руку вперёд, я пошла, чтобы понять, насколько коротка цепь. Я ударилась головой и застонала. Потрогав, поняла, что это решётка. Как в тюрьме. Меня начало трясти, я быстро отошла назад, а из губ вылетел визг, но я закрыла рот рукой.

Тьма. Густая, липкая, как смола. Она не просто окружает — она давит, заполняет лёгкие, затекает в уши, заставляет кожу покрываться мурашками. Я дышу часто-часто, но воздуха не хватает. Сердце колотится где-то в горле, пульс стучит в висках, как молоток по наковальне.

Я дёргаю цепь снова. Металл холодный, грубый, впивается в кожу. Каждый звон кандалов — как удар по нервам. Где я? Кто меня сюда посадил?

Голова кружится. Стены будто сжимаются, дышать ещё труднее. Я прижимаюсь спиной к чему-то твёрдому — может, к стене, может, к решётке. Неважно. Главное, чтобы было хоть какое-то ощущение опоры. Но даже это не помогает.

Пальцы дрожат. Я сжимаю их в кулаки, впиваюсь ногтями в ладони. Боль — хоть какая-то ясность. Но даже она тонет в этом ужасе. А если они сейчас придут? Живот сводит судорогой. Горло перехватывает. Я сглатываю — во рту противно, как после рвоты.

Я не хочу умирать. Но хуже смерти — неизвестность. И тишина. Такая громкая, что в ушах звенит. Я закрываю глаза. Но от этого не становится светлее.

Я не знаю, сколько уже пробыла тут, сколько просидела в сознании. Но наконец-то открылась дверь, пропуская свет. Я не видела, кто вошёл, зажмурилась, потому что глазам стало больно. Я не видела лица человека, не знала, кто он. Он просто стоял и смотрел.

— Кто вы? — прохрипела я.

— Твои спасатели, — мужской голос. Низкий и хриплый. Он высокий и большой, точнее, крепкий.

— А разве спасатели сажают за решётку в темноту? — рассмеялась тихо я.

— Да, — ответил он твёрдо. — И не только сажают, Виолетта Скалли.

Я закрыла лицо руками, а внутри стала набираться непонятная мне злость и охота загрызть этого человека.

Когда он подошёл ближе к решётке, я посмотрела на него. Совершенно не видно лица.

— Мрази, — прошипела я. — Ублюдки.

Решётка быстро открылась, и он вошёл внутрь. Я не встала. Не пыталась убежать. Лишь смотрела на его чёрный силуэт.

— Язык прям как у этого падонка Энтони, — прорычал мужчина. — Ну ничего. Всё исправимо.

— Гореть тебе и твоим родным в аду, — проворчала я.

Его рука мелькнула в темноте. Удар. Костяшки врезались в скулу — резко, точно, с хрустом. Голова дёрнулась назад, ударилась о стену. В глазах вспыхнули белые искры, во рту сразу набух тёплый, медный вкус. Я даже не успела вдохнуть —

Второй удар. В живот. Воздух вырвался из лёгких со стоном. Тело согнулось пополам, но он не дал упасть — схватил за волосы, дёрнул вверх. Боль рванула от корней к вискам, слёзы хлынули сами собой.

— Ещё чего-нибудь пожелаешь? — его дыхание обожгло щеку.

Я плюнула. Кровавая слюна шлёпнулась ему на ботинок. Тишина на секунду. Потом — рык.

Третий удар. В рёбра. Я услышала хруст — негромкий, влажный. Боль ударила волной, горячей и жидкой, разлилась под кожей.

— Вот так-то лучше, — он наклонился, и я наконец увидела глаза — узкие, блестящие, как у крысы. — Теперь будешь знать, как открывать рот.

Его кулак снова сжался. Четвёртый удар. Висок. Мир взорвался болью.

Пятый. Шея. Шестой. Плечо.

Я не кричала. Не просила. Только хрипела, когда он бил снова и снова, а кровь текла из носа, изо рта, из разбитой брови.

— Сломаешься, как сука, — прошептал мужчина.

Я уже ничего не слышала, мир погрузился во тьму, хотя и не было света. Я потеряла сознание.

Мне так хотелось разрыдаться. Неужели Энтони серьёзно посадил меня в подвал? Неужели я настолько хуёвая? Как мне больно и обидно... Хочется умереть сейчас, чтобы не испытать дальнейшие побои, а может, и пытки. Видимо, Энтони хочет, чтобы я полностью сломалась. Не стоило мне, наверное, говорить ему те слова, что он боится, чтобы его собака разорвала. Какая же я дура... Я умру тут, никто и бровью не поведёт. Совершенно никто. Как же мне больно. Не только физически, но и морально. Мне так горько, мне так плохо на душе. Я так устала. Устала. Устала. Устала.

Не знаю, через сколько я пришла в себя, но моё тело просто всё болело. Нет живого места. Слёзы накатились на глаза, их стало жечь. Неужели он настолько жесток... Я ведь его тогда даже не спасу... Если Энтони настолько гнилой, его никто не спасёт совершенно.

Обхватив себя дрожащими руками от боли, я тихо заплакала. Ком в горле сдавливал, горький, противный. Я не могла дышать. Не могла остановиться, не плакать. Я сойду с ума тут. Меня убьёт Энтони. Этого я хотела? Нет. Я лишь хотела жить. Помочь ему стать более нормальным. Относиться ко мне нормально. Почему я заслужила подвал? Что я сделала не так?

Дверь снова раскрылась. Я посмотрела через заплаканные глаза. Вошёл уже мужчина поменьше, в двух руках что-то. Всё так же из-за темноты не видно его. Мужчина включил фонарик, а затем направил его на меня. От внезапного света я зажмурилась. Глаза заболели. А потом услышала звук алюминиевой тарелки, а затем открывающуюся решётку. Мужчина так же светил на меня фонариком и поставил эту тарелку на пол, а затем двинул ко мне.

Я посмотрела на тарелку. Было видно что-то, что нельзя было назвать едой. Какая-то хуйня. Но живот просил еды. И я начала есть.

Первый кусок. Густая, липкая масса прилипла к нёбу, как старая штукатурка. Что-то между переваренной крупой и подгоревшим жиром — безвкусное, но с гниловатым послевкусием, будто протухшее масло. Жевать было нечего: каша расползалась во рту, оставляя на языке налёт прогорклой муки и чего-то ещё... металлического?