Игра с огнём: Кровь и Лёд

— Молчать? Да эта тварь просто бесит! — закричала она и хлопнула по столу.

Я сжала зубы, чтобы не наброситься на неё. Продолжила есть. Адриана схватила мою тарелку и выбросила.

— Ты, блядь, сдохнешь от голода, потаскуха, — прорычала она. — Не будешь есть тут, совершенно.

Я посмотрела на неё, а она смотрела на меня и улыбнулась.

— Слушай, а может, ты вообще уже трахалась с этим Риккардо? — спросила она со смехом.

Энтони заметно напрягся и смотрел на меня. Ревнует?

— Может, и трахалась, — ответила я, пожимая плечами. А затем встала.

— Вали отсюда, — ответила она.

Меня снова накрыла ярость. Холодная такая. Моя кожа покрылась мурашками, а руки зачесались. Я подошла к ней быстрым шагом, схватила за волосы и повернула к себе. Подняла руку и дала ей смачного леща, точно такого же, как и её мать дала мне.

— Я говорила тебе. Говорила! Я убью тебя, — кричала я, а последние слова понизила до опасного шёпота.

Она замерла. Энтони встал и оттолкнул меня. Я уставилась на него с округлившимися глазами.

— Бесишь, льдинка. Вали. Свали, — проговорил он.

— Ты защищаешь её? — спросила я и вздёрнула подбородок.

— Я тебе сказал. Свалить нахер отсюда, — прорычал Энтони и стал подходить ко мне.

Я не отступала и стояла, а он схватил меня за волосы и потащил. Я вскрикнула, пыталась вырваться, но его хватка была сильной. Он тащил меня, словно мешок картошки, по полу.

Он отпустил меня в зале. Я встала и посмотрела на него, поправляя мои волосы.

— Ублюдок, — выплюнула я.

— Закрой рот, — проворчал он.

— Жаль, что та псина тебе горло не перегрызла, — прошипела я.

Его глаза потемнели. Я не буду бояться. Пошёл он. Далеко и надолго.

Молчание окутало гостиную. Он не двигался, только лишь дышал. Я смотрела на него, не отступала. Хватит бояться этого ублюдка, достаточно, Виолетта.

— Ты защищаешь эту суку, а потом говоришь мне, что я твоя, — нарушила я тишину.

— Потому что ты сделала ей больно, — ответил он.

— А она? Она мне не сделала больно? — спросила я раздражённо. — Какого хрена ты вообще интересуешься ею, когда блядь молишь меня вернуться к тебе.

— Молю? Я никогда не молил тебя вернуться ко мне, — ухмыльнулся он. — Я забирал. Я не просил. Я забирал тебя, льдинка.

— Какого хера ты защищаешь её? Почему? Что я, блядь, сделала тебе не так, что ты не защищаешь меня? Почему ты говоришь, что я твоя, а затем просто смеёшься с того, как меня унижают? Где же твоя грёбаная преданность, которая написана на татуировке? Где это всё? Где?! Или тебе нравится, когда меня называют шлюхой? — я кричала.

— Преданность? Ты не в семье, льдинка. Эта преданность на татуировке чисто для мафии и семьи. Ты гость. Ты никто, — прошипел он.

— Тогда почему ты вообще меня держишь рядом? — голос мой дрожал, но не от страха. От ярости, белой и горячей, как лезвие, раскалённое докрасна.

— Потому что могу, — спокойно сказал он.

Он сделал шаг вперёд, и я почувствовала, как воздух между нами сгустился, стал тяжелее.

— Ты думаешь, я обязан тебе что-то объяснять? — его пальцы скользнули по моей челюсти, сжали. — Ты здесь, потому что я так решил. И если завтра передумаю — тебя не станет.

Я резко вырвалась, отпрянула.

— Вот и ответ. Я для тебя — вещь, — процедила я.

Он рассмеялся — низко, хрипло, будто сквозь зубы пропустил звук.

— Нет, льдинка. Вещи не кусаются, — сказал он с улыбкой. — Ты — мой грех.

Тишина. Моё сердце билось, часы тикали, а он смотрел.

— И что теперь? — прошептала я. — Будешь каяться?

Он медленно покачал головой, глаза голубые, как океан, и подходил ближе.

— Тогда отпусти! — я ударила ладонями в его грудь.

— Не смей, — голос сорвался на низкий рык, — Никогда не смей просить, чтобы я тебя отпустил.

Его губы обожгли мои в поцелуе, который больше походил на наказание. Когда он оторвался, в глазах читалось что-то животное.

— Ты мой грех, — прошептал он, — И я буду тонуть в тебе, даже если это убьёт нас обоих.

Я ощутила вкус крови на губах — то ли от его зубов, то ли от того, что сама разгрызла себе губу.

— Завтра я всё ещё буду ненавидеть себя за то, что не могу тебя отпустить, — прошептал он.

Слова повисли в воздухе, как запах пороха после выстрела. Я почувствовала, как что-то внутри меня треснуло — не с громким звуком, а с тихим, едва слышным щелчком, будто лопнула тонкая ледяная корка на поверхности озера.

Губы всё ещё горели от его поцелуя, а в ушах звенело от его последних слов. «Ненавидеть себя». Эти два слова проникли глубже, чем все его угрозы и унижения. Они обнажили правду, которую я всегда чувствовала, но боялась признать.

Я медленно провела языком по раскушенной губе, ощущая солоноватый вкус крови. Внезапно я поняла — он слабее меня. Всё это время он играл роль хищника, но сейчас, в этот момент, я увидела его настоящего. Не мафиозного босса, не холодного убийцу, а человека. Слабого. Уязвимого.

— Ты боишься, — прошептала я, и мои губы растянулись в улыбке, которой я не могла сдержать. Не злой, не торжествующей — а скорее жалеющей.

Он напрягся, его пальцы впились в мои бёдра, но я уже знала правду. Его сила была иллюзией. Всё это время он не удерживал меня — он цеплялся за меня, как утопающий за соломинку.

— Я твой грех? — я рассмеялась, и смех звучал почти нежно. — Нет, Энтони. Ты сам себе грех. А я просто зеркало, в котором ты видишь всё, что ненавидишь в себе.

Его дыхание участилось. И в этот момент я поняла, что выиграла эту войну. Не силой, не яростью — а тем, что осталась собой. Тем, что он не смог сломать меня. Тем, что, несмотря на всё, я заставила его чувствовать.

Я мягко освободилась из его хватки, и он даже не попытался удержать меня.

— Завтра ты будешь ненавидеть себя? — Я повернулась к выходу, бросив через плечо. — А я буду жить. И это хуже любого твоего наказания.

Я вышла из гостиной, снова встретила Адриану, которая всё это подслушивала. Она мне улыбнулась. Победной улыбкой, но я-то знала, кто из нас победительница. Она не может заставить его чувствовать себя живым, потому он и выбирает её, но он тянется ко мне, как к свету. К свету, к которому тянулся тогда Марко.

Я могу спасти Энтони, но не изменить его. Он останется таким, но спасти его возможно.