Игра с огнём: Кровь и Лёд

— Ты прям как собака с бешенством, — Энтони рассмеялся.

Я повернулась к нему и сузила глаза, а он лишь тихо смеялся.

— Я не собака, — прорычала я и, почему-то, топнула ногой.

— Я боюсь собак, льдинка. А ты — натуральная овчарка, — он оттолкнулся от двери и пошёл ко мне.

Я смотрела ему в глаза, не отводила взгляда, даже когда он подошёл слишком близко. Его рука легла мне на щёку, а вторая — на талию.

— Ты серьёзно боишься собак? — прошептала я. — Почему?

Энтони кивнул, а его глаза сверкнули. Затем потемнели, будто он вспомнил что-то плохое. Я тронула тот шрам на боку — он схватил мою руку и отбросил.

— Не трогай, — прорычал он, глаза его сузились, а дыхание стало частым.

Я смотрела ему в глаза и чувствовала, что сейчас могу что-то узнать о нём. Что-то, что он скрывает. Но понимала — вывести его на правду будет сложно. Очень сложно.

— Скажи мне, — потребовала тихо я, положив руку на его грудь.

Он оттолкнул меня, затем отвернулся и вышел из комнаты, захлопнув дверь со всей силой. Я была в шоке. Посмотрела в окно и задумалась: идти за ним или нет. И решила — ладно, так уж и быть. Побегаю.

Я вышла из комнаты и стала бегать по всему особняку в поисках его. Несколько раз натыкалась на Мариану, но сейчас было не до этого. Совсем.

Искала Энтони я долго, пока телохранитель Шон не подсказал мне, где он. Энтони был в левом крыле особняка, в самой дальней комнате. Я побежала туда. Дверь была заперта, но я стала пинать её.

— Открой, — сказала я и пнула дверь ещё раз.

— Льдинка, иди на хуй отсюда, — послышался его голос с другой стороны.

— Я сейчас найду топор, блядь, а затем выломаю эту дверь, — спокойно ответила я и пошла искать топор.

Но как только я отвернулась, дверь открылась. Энтони схватил меня за руку и дёрнул в комнату. Я оказалась в полной темноте — только слабый свет из-за чёрных блэкаут-штор пробивался. Я совершенно ничего не видела.

— Энтони, — прошептала я и стала искать его руками, но его будто не было.

Эта неизвестность начала пугать меня, очень сильно. Я даже не слышала его дыхания.

— Энтони, — позвала я уже тревожнее.

Ничего. Никого. Я стала дышать чаще, ком в горле сдавил, а сердце забилось быстрее.

— Иди сюда, льдинка, — голос Энтони раздался в другом конце комнаты.

Я пошла на звук, спотыкаясь об что-то. Затем нашла его — он сидел, как я поняла, в кресле.

— Почему тут так темно? — спросила я, трогая его руками, чтобы понять, где его руки.

Он молчал. Только сейчас я услышала его дыхание — ровное, но глубокое. Словно он пытался успокоить сам себя.

Один рывок — и я в его руках, которые сжали меня так сильно, что рёбра скрипнули. Я пискнула, но он, видимо, привык к темноте и закрыл мне рот рукой. Его дыхание было рядом с моим ухом. Моё сердце бешено колотилось, ладони вспотели. Он прижал меня ещё сильнее, будто боялся, что я исчезну в этой тьме. Я боялась того же.

Молчание. Только наше дыхание в темноте. Никто не говорил, а я не могла — его рука затыкала мне рот. Он усадил меня к себе на колени, а его голова уткнулась в мою шею, рука всё ещё сжимала мои губы. Я аккуратно попыталась убрать её, но он зарычал. Я замерла.

Не знаю, сколько мы так сидели, но я чуть привыкла к темноте. Энтони наконец убрал руку с моего рта.

— Я... — начал он, но сразу замолчал.

Я не настаивала, просто ждала.

— Льдинка, какого хуя ты делаешь со мной? — тихо прошептал он мне в шею. — Почему ты такая... живая.

Я молчала. Не знала, что сказать.

— Почему ты рвёшь мне душу? — продолжил он. — Ты меня раздражаешь, делаешь из меня живого мертвеца. Умри, пожалуйста. Не заставляй меня чувствовать себя живым. Просто сдохни уже.

— Энтони... — начала я, но его рот накрыл мой.

Его губы врезались в мои с такой силой, что зубы больно упёрлись в мягкие ткани. Это не поцелуй — это наказание, захват, попытка заткнуть меня раз и навсегда. Его пальцы впились в мои волосы, резко запрокидывая голову, чтобы глубже войти в рот, будто он хотел вырвать оттуда каждое несказанное слово.

Дыхание смешалось с резким, почти звериным рычанием — он ненавидел то, как я заставляла его чувствовать, и теперь мстил за это. Язык грубо скользил по моему, подавляя, заставляя подчиниться. Он кусал, давил, глотал мои попытки отстраниться, будто даже сопротивление было частью его игры.

А потом — внезапная отчаянность. Его хватка ослабла на секунду, губы дрогнули, и в этом мгновении было что-то сломанное, почти молящее. Но лишь на миг. Он снова набросился, уже не с яростью, а с чем-то куда более опасным — с безнадёжностью, словно этот поцелуй был последним глотком воздуха перед тем, как уйти под воду.

Темнота сгущалась вокруг, поглощая всё, кроме редких бликов уличных фонарей, пробивающихся сквозь шторы. Мы сидели в старом кожаном кресле. Я чувствовала жар его кожи, слышала, как учащённо бьётся его сердце.

Внезапно его губы снова нашли мои — не в поцелуе, а в захвате. Жёстко, без спроса. Рука вцепилась в мои волосы, притягивая ближе, так что дыхание спёрло. Он кусал, давил, словно пытался выжечь из меня всё, что заставляло его чувствовать.

А потом — резкий отрыв.

— Ты знаешь, почему я терпеть не могу собак? — его голос прозвучал хрипло, сдавленно, будто он годами держал это в себе.

Я не успела ответить. Его пальцы скользнули по моей ладони, подвели к своему боку — туда, где под рёбрами неровный шрам, грубый и давний.

— Мне было десять. Отец решил, что я слишком... мягкий. — Он резко усмехнулся в темноте. — Вывел во двор, свистнул своей бойцовской суке. Сказал: «Пусть проверит, из чего ты сделан».

Тишина. Только его прерывистое дыхание.

— Она вцепилась и трясла, пока я не начал захлёбываться собственной кровью. А он стоял и смеялся.

Его рука сжала мою так, что кости хрустнули.

— Теперь, когда слышу лай... — голос сорвался, — мне либо хочется сдохнуть, либо перерезать всем глотки.

Он резко откинулся назад, кожа кресла заскрипела под ним.

Я почувствовала его шрам под пальцами — неровный, жёсткий, как застывшая ярость. В темноте он казался ещё больше, ещё страшнее. Я прижалась лбом к его горячей коже, вдыхая запах пота и чего-то металлического — может, крови, может, просто боли.

— Значит, так, — мой голос прозвучал тихо, но чётко, будто нож, вонзаемый в тишину. — Теперь если какая-то псина даже тявкнет в твою сторону — я ей морду разнесу.

Я не ждала ответа. Мои пальцы сжали его запястье, чувствуя пульс — бешеный, как у загнанного зверя.