Страница 38 из 60
— Я тебя не напугал? — спросил я, всё еще крепко удерживая её на плаву, глядя в расширенные зрачки.
— Нет, — выдохнула она, глядя на меня с каким-то совершенно новым, осознанным и глубоким выражением лица. — Мои сенсоры зафиксировали... абсолютно новый, не классифицированный ранее тип нейронной реакции. Это не имело ничего общего со страхом. Это было... интенсивнее.
— Прости, — я криво ухмыльнулся, помогая ей ухватиться за край и осторожно забраться обратно в лодку. — Я не должен был так внезапно... напирать. Извини за этот неконтролируемый момент.
Мы начали одеваться в звенящей тишине, но эта тишина больше не была тяжелой или отчужденной. Она была наэлектризованной, живой, полной невысказанных слов. Я натягивал джинсы, чувствуя, как в груди разгорается настоящий пожар, который не потушить никакой озерной водой. Сегодня я подарил ей первый в её жизни настоящий поцелуй, а она, кажется, только что подарила мне смысл, который был в миллион раз важнее любого спора на «Гелендваген» или уязвленного самолюбия.
Путь от заповедника до пентхауса прошел в каком-то вязком, гипнотическом полузабытьи. Мы не обсуждали то, что случилось в лодке под сенью ив — слова сейчас казались слишком грубым инструментом, способным вдребезги разбить это странное, вибрирующее электричество, заполнившее салон «Мерседеса». Я просто вел машину одной рукой, а вторую положил на центральный подлокотник ладонью вверх. Яся, помедлив мгновение, вложила в неё свои тонкие пальцы, и они доверчиво, почти инстинктивно переплелись с моими. Это касание значило больше, чем любой параграф нашего фиктивного контракта.
Дома мы, вопреки обыкновению, не разошлись по своим стерильным комнатам. Ночной холод озера всё еще сидел в костях, требуя компенсации. Я включил какую-то легкую, до идиотизма простую комедию на огромном проекторе в гостиной — просто чтобы заполнить пространство фоновым шумом. Притащил из спальни огромный кашемировый плед, и Яся, вопреки всем своим программным установкам о «личном пространстве» и «дистанции между партнерами», уютно устроилась у меня под боком, уткнувшись носом в мое плечо. Я чувствовал запах её волос — сложная смесь озерной воды, цветочного шампуня и ночной прохлады. Под мерное бормотание телевизора я, сам того не заметив, провалился в глубокий, абсолютно спокойный сон без сновидений.
21 сентября. 09:15
Утро ударило по голове тяжелым кузнечным молотом. Мой первый осознанный вдох отозвался в горле такой резью, будто я проглотил горсть битого стекла, а нос ощущался так, словно его плотно забили бетонной крошкой. Ночной заплыв в сентябрьском пруду, подпитанный гормонами и безумием, не прошел бесследно для наших изнеженных цивилизацией организмов.
Я с трудом разлепил веки и увидел Ясю. Она всё еще лежала рядом на диване, завернутая в плед, как в тугой шелкопрядовый кокон. Её обычно бледный нос был смешно покрасневшим, кожа приобрела нездоровый восковой оттенок, а дыхание стало тяжелым, свистящим и шумным.
— Доброе утро, кодовое название «Ангина», — прохрипел я, пугаясь собственного голоса — он звучал как скрип ржавых петель старого гаража.
Яся медленно открыла глаза. В них не было привычной ледяной четкости и готовности анализировать мир; сейчас там плескался только мутный лихорадочный блеск и растерянность.
— Кирилл... — её голос сорвался на высокой ноте. — Мои внутренние датчики фиксируют критический сбой. Температура кожных покровов превышает норму на 1,8 градуса. Вычислительные способности процессора снижены на 40 % из-за отека слизистой и общей интоксикации. Это состояние... крайне деструктивно и неприятно. Кажется, я... ломаюсь.
Я, несмотря на ломоту в суставах и раскалывающуюся голову, не смог сдержать слабую ухмылку. Я притянул её к себе ближе, игнорируя сопротивление, и вжался горячим, пылающим лбом в её плечо.
— Лежи уже, великий вычислитель. Заражать друг друга нам уже поздно, мы в одной лодке. В самом прямом и переносном смысле.
Яся предприняла попытку слабо отстраниться, бормоча что-то невнятное о «необходимости строгого соблюдения карантинного режима в замкнутом пространстве» и «поиске по навигатору ближайшей дежурной аптеки», но я только крепче сжал объятия, укутывая нас обоих пледом по самые уши.
— Никуда ты не пойдешь, — отрезал я, и этот хриплый приказ заставил её затихнуть. — Сейчас вызову нашего семейного врача, Степана Ильича. Он приедет через полчаса со своим волшебным чемоданчиком. Нам даже с дивана вставать не придется, обещаю.
Доктор, привыкший к внезапным вызовам в семью Воскресенских (обычно связанных с моими травмами после гонок или похмельем), приехал феноменально быстро. Он молча осмотрел нас обоих, выразительно и неодобрительно качая головой при виде моей разбитой в «Icon» скулы и наших пунцовых, воспаленных гланд.
Диагноз был прозаичен до зевоты: острая респираторная инфекция на фоне резкого локального переохлаждения. Нам выписали гору разноцветных таблеток, липких сиропов, антисептических спреев и прописали строжайший постельный режим.
Весь оставшийся день превратился в один бесконечный, тягучий и сонный цикл. Мы по очереди заглатывали горькие таблетки, пили литрами горячий чай с малиной, который привез курьер, и большую часть времени просто спали вполглаза, переплетаясь ногами под общим одеялом прямо в гостиной. В коротких перерывах между провалами в сон мы смотрели какие-то старые фильмы — из тех, на которые раньше у меня, вечно бегущего за адреналином, никогда не хватало терпения и выдержки.
Яся периодически пыталась вернуться к привычному образу жизни — она пробовала анализировать сюжетную линию с точки зрения теории вероятности и психологии масс, но её «процессор» перегревался, и она засыпала на середине первой же сложной фразы.
А я смотрел на неё — настоящую, беззащитную, с растрепанными волосами и заложенным носом — и понимал: это был самый странный, самый нелепый и, черт возьми, самый лучший «больничный» в моей жизни. В этой тихой, сопливой домашней обстановке, среди упаковок от терафлю и использованных салфеток, не было места Воскресенскому-мажору или Ясе-андроиду. Были просто мы. Два человека, которые вчера вечером под ивами случайно нашли друг друга.