Игра мажоров

— О боже, завали хлебало! — Матвей со смехом скомкал использованную салфетку и швырнул её в мою сторону. Бумага задела мое плечо и упала на пол. — Слышали? «Не является конструктивным»! Ты реально дефектная? У тебя в черепной коробке вместо нейронов старые перфокарты? Кир, она вообще понимает, что мы над ней стебемся, или у неё датчик иронии перегорел?

— Она просто сломанная кукла, — добавила подруга Марины, хищно прищурив глаза. — Посмотрите на неё: ни одной живой модуляции, только набор жестко запрограммированных фраз. Кир, как ты с ней в одном замкнутом пространстве находишься? Там, небось, пахнет пылью, старым железом и безысходностью.

Они методично уничтожали каждое мое слово, высмеивали мою манеру речи, мои попытки апеллировать к логике. Каждая их фраза была как точный удар по системному узлу. «Робот», «дефект», «ошибка системы», «мусор» — слова сыпались на меня градом, вызывая спазм в дыхательных путях.

Я чувствовала себя раздавленной под весом их коллективного превосходства. Впервые за восемнадцать лет я начала сомневаться в собственной целостности. Возможно, я действительно биологическая ошибка? Системный сбой в мире функциональных, чувствующих существ? Против моей воли в слезных каналах накопилась едкая жидкость, затуманивая визуальное восприятие. Горло сдавил тяжелый, физически ощутимый ком, мешающий вербализации.

Кирилл лишь едва заметно хмыкал на каждое новое оскорбление со стороны своих друзей. Он обещал быть моим щитом, моей точкой опоры в этом хаосе, но сейчас он был лишь пассивным зрителем в первом ряду, получающим эстетическое удовольствие от моей публичной казни. Его ухмылка становилась всё шире и циничнее с каждой новой шуткой Игоря про мой «искусственный интеллект».

— Пожалуйста... прекратите. Это... нерационально... это инициирует высокий уровень дискомфорта... — прошептала я, но мой голос сорвался, вызвав лишь новый приступ коллективного гогота.

— Она плачет! Гляньте, у терминатора потекло масло! Системная протечка! — Игорь ткнул в мою сторону пальцем, подзывая остальных. — Не плачь, железка, а то микросхемы заржавеют, придется в утиль сдавать!

Внешнее давление стало критическим. Стены VIP-ложи будто начали сужаться, вытесняя кислород и лишая меня возможности логического маневра. Система выдала фатальную ошибку. Я не выдержала. Резко поднявшись, я, спотыкаясь и едва не падая на каждом шагу из-за непривычно высоких каблуков, бросилась к двери, стремясь только к одному — к выходу из этого пространства.

Я не помнила, как именно добралась до квартиры. Ночной город за окном такси расплывался в грязные, ядовитые неоновые полосы — мои глаза, обычно работающие как четкие оптические линзы с идеальной фокусировкой, отказывались обрабатывать визуальные данные из-за непрекращающихся слез. Каждая горячая капля, стекавшая по щеке, ощущалась как критическая системная ошибка, которую я была не в силах устранить программным путем. Внутри грудной клетки что-то вибрировало — низкочастотный гул обиды, перекрывающий все логические фильтры.

Едва переступив порог пентхауса, я бросилась в свою комнату, не включая свет в прихожей. Тишина пустой квартиры Кирилла после оглушительного грохота «Icon» и издевательского, многоголосого хохота его друзей показалась мне вакуумом, из которого выкачали жизнь.

Я рванула молнию на черном шелковом платье. Ткань, которая еще три часа назад казалась мне эстетически безупречной, теперь жгла кожу, будто была пропитана контактным ядом. Я сорвала его с себя быстрым, судорожным движением, отбросив в самый дальний угол, как зараженный радиацией объект. Руки дрожали с такой амплитудой, что я едва смогла натянуть свои старые, растянутые джинсы и привычный хлопковый лонгслив. Свои вещи. Моя единственная тактильная броня.

Я села на край кровати, обхватив плечи руками, стараясь занять как можно меньше пространства.

«Почему?» — этот вопрос пульсировал в мозгу, вызывая каскад ошибок в логических цепочках.

В школе я могла найти рациональное оправдание агрессии сверстников. Антон и его группа... Мы были детьми. Подростковая психика часто не имеет сформированных нейронных барьеров эмпатии; они не до конца осознают, что причиняют реальную, деструктивную боль своими вербальными конструкциями. Но здесь? В ложе клуба были взрослые люди с полностью сформированной префронтальной корой. Они видели, что мне больно. Они видели мою беспомощность перед их социальным превосходством. И это не только не остановило процесс унижения, это стало для них катализатором. Чем сильнее я сжималась, тем выше поднимался уровень их эндорфинов. Это была охота на дефектную особь.

Тяжело дыша, я поднялась и начала лихорадочно собирать в кучу всё, что принес в эту комнату Кирилл. Глянцевые пакеты с логотипами брендов, коробку с новым смартфоном, туфли на убийственных шпильках — всё это теперь вызывало у меня физическую тошноту. Я выставила этот нагроможденный хаос за дверь своей комнаты, в темный коридор. Я не хотела, чтобы в моем жизненном пространстве оставалось хоть что-то, напоминающее о «проекте».

Я взяла свой старый телефон, тот, что выдал мне Алексей Дмитриевич. Больше всего на свете мне хотелось сейчас набрать номер мамы. Услышать её спокойный, ровный голос, который всегда возвращал мои настройки к базовым параметрам нормы. Но взгляд на цифровое табло часов остановил меня. 01:40. Мама находится в фазе глубокого сна. Рассказать ей всё — значило разрушить её хрупкий мир, заставить её метаться от бессилия за сотни километров. А идти мне было некуда. Общежитие закрыто по регламенту, а возвращаться туда было бы социальным самоубийством.

Я подошла к двери и с силой провернула ключ в замке. Короткий металлический щелчок принес секундное облегчение. Заперто. Барьер установлен.

Затем я ушла в ванную. Не включая свет, я открыла кран с холодной водой и просто села на пол, прислонившись спиной к ледяному кафелю. Я смотрела в одну точку на противоположной стене, ожидая, пока тремор в кистях рук утихнет, а ритм дыхания вернется к расчетным шестнадцати вдохам в минуту. Мой мозг медленно, сегмент за сегментом, восстанавливал административный контроль над телом.

«Я — это я. Я не робот. Я не дефект. Я — Ярослава Белозерова», — повторяла я про себя эту лингвистическую установку, пока ком в горле не растворился.