Страница 28 из 60
— Я просто выросла, Кирилл, — отрезала она, и в её тоне послышался окончательный приговор. — А ты — нет. Ты застрял в своем эгоцентризме. Ты выглядишь жалко со своим фальшивым спектаклем на танцполе. Все вокруг, даже самые тупые, видят, что ты просто используешь эту несчастную, странную девочку. Ты играешь с её наивностью, с её доверчивостью ради своего уязвленного эго. Это выглядит дешево и воняет отчаянием.
Ссора накалялась, переходя в ту стадию, когда слова становятся острее бритвы. Я выкрикивал ей в лицо самые грязные оскорбления, которые только мог вспомнить, припоминал ей каждую секунду нашей интимной близости, пытаясь ударить побольнее, разрушить ту бетонную стену безразличия, которую она выстроила между нами. Я хотел увидеть в её глазах хоть что-то: злость, боль, ненависть — только не эту пустоту.
— Да ты просто... — я не успел договорить очередную гадость.
Хлесткий, обжигающий удар ладонью прилетел мне точно в челюсть. Звонкая пощечина эхом отразилась от стен узкого коридора. Я замер, оглушенный не столько физической болью, сколько самим фактом. Аглая никогда не поднимала на меня руку. За два года — ни разу.
— Не смей больше приближаться ко мне, Воскресенский, — прошипела она, и её глаза на миг вспыхнули настоящим пламенем. — Ты для меня больше не существуешь.
Она развернулась на каблуках и, не оборачиваясь, чеканя шаг, зашагала прочь, к свету и музыке.
— Да пошла ты нахрен! — крикнул я ей в спину, срывая голос до хрипа. — Слышишь?! Проваливай к своему нищеброду, вари ему борщи в общаге! Нахрен ты мне не сдалась, Демидова! Я найду себе сотню таких, как ты!
Я остался стоять один в этом вонючем, тупиковом коридоре, тяжело и рвано дыша. Внутри всё клокотало, как в жерле вулкана. Мой мир, мой безупречный контроль, моё величие — всё это только что было демонстративно растоптано женщиной, которую я, как оказалось, любил до безумия.
Мне нужно было немедленно выплеснуть этот гнев. Нужно было уничтожить что-то, сломать чью-то жизнь, растоптать чью-то надежду, чтобы просто не разорваться самому от этой распирающей изнутри боли и унижения.
И я точно знал, на ком я сейчас сорвусь. Там, на танцполе, под прицелом сотен любопытных глаз, осталась та, из-за которой формально всё это началось. Моя фальшивая кукла. Мой проект. Моя «Ветошь».
Если Аглая считает, что я «жестоко» с ней обращаюсь — что ж, я не буду разочаровывать бывшую подругу. Я покажу ей, что такое настоящая, неприкрытая жестокость Воскресенского.
Я рванул обратно в зал, расталкивая танцующих. Глаза горели недобрым, лихорадочным огнем.