Страница 5 из 84
Глава 2
2
Колька вошел в их жалкую темную комнатку и прислонился спиной к косяку в ожидании ругани. И устал, и поближе к двери, выскочить легче, если маменька не в духе.
Но мать только посмотрела на него измученными глазами. Значит, снова с пайком задержка, и маленькую Веру кормить нечем. А уж как и на чем сама мать держится, Колька не представлял. Верно сказал Марат, скорее бы отмучилась, болезная. Не жизнь, каторга.
— Мама, я рыбы немного принес. Сварить надо бы, она свежая, быстро пропадет.
Маленькая Вера услышала о еде и заинтересованно высунулась из-под одеяла. Хорошее одеяло, до сих пор целое и теплое. Одна из немногих вещей, что остались еще с прошлой жизни. В этом одеяле занесли в барак совсем еще крохотную Верку, когда их выселили из флигеля, что в Конюшенном переулке. Целую телегу добра привезли тогда, да распродалось почти все за два голодных года. Что-то продалось, что-то украли. Вот одеяло осталось, оно для Верки, его никак нельзя продавать, хотя соседки не раз приценивались.
Колька не выдержал, улыбнулся живым темным глазкам сестренки и позвал:
— Верунька, вылазь, я тебе хлебушка принес. И брынзы кусочек. Она пахучая, но вкусная!
Девочка шустро схватила угощение и снова нырнула под одеяло, словно мышка в уютную норку.
— Гулять тебе надо, — дрогнувшим голосом сказал Колька. — Солнышко на улице. А солнышко — оно полезное.
— Не в чем ей гулять, выросла из обувки, другой нет, — неприязненно сказала мать. — Рыба, хлеб — откуда?
— Достал, — буркнул Колька.
— Воровать начал, — горько улыбнулась мать. — Не удержался.
— Достал, — упрямо повторил Колька. — Верке кушать надо. Она маленькая, ей расти да расти. И вы бы, маменька, тоже доставали б. Вон тетки с Сапуновской фабрики каждый выходной на Сенной с ситцем стоят. Выносят понемногу на себе и меняют на еду. И ваши с Трикотажки то ж самое делают. Хоть малый, а прибыток.
— Николай!
Женщина распрямилась, и словно сталь в темных глазах сверкнула.
— Я — шанинка! Ни одна курсистка до воровства не опустится! Ничего у меня не осталось, кроме чести, но честь свою не продам! И не смей осуждать мать!
Колька опустил голову, чтоб спрятать ответный блеск в глазах. Теперь, взрослым умом, он ее хорошо понимал. Шанинка. Слушательница знаменитых шанинских женских курсов, где царили свободомыслие и сострадание к нуждам рабочего класса. После переворота потерявшая свое положение, попавшая на самое дно жизни, где ее этот самый рабочий класс обворовал, а теперь притесняет и унижает. Да, может, у нее честь. Только уносить с фабрики наверняка не позволяют работницы. Сами уносят, ей не дают. Работницы с Болотного конца все передружились-породнились, а она — чужая. И никого не разжалобливают ее порядочность и сочувствие страданиям рабочего класса. Жестокое, голодное время.
— И не водись с местной шпаной, сколько раз тебе запрещала! Это они тебя на кривую дороженьку толкают!
Колька распрямился. Погладил сестренку по голове.
— Вы все же сварите рыбу, мама. Она честно добыта, сами ночью ловили. И хлеб честный, мы его на торгу кое на что наменяли. И сменили б вы работу, мама, не место вам в цеху.
— Что?
— На Сапуновке, говорят, старых инженеров вернули. Без них не справились. И на Трикотажке вернут, фабрике без грамотных специалистов никак, рабочий комитет не справляется с технологическими процессами. Сходили бы, попросили за себя. Старые инженеры наверняка вашу фамилию помнят, пристроят в контору, все не в цеху пылью дышать. И паек получше и вовремя.
— Я — шанинка, никому в ноги не кланялась и не буду!
— А Верку как растить?
Мать сердито сверкнула глазами, но промолчала. Колька еще раз погладил сестренку, вздохнул и побрел к выходу. Кто его самого будет кормить и растить, он не упоминал. Зачем? Верка маленькая, а он уже взрослый, сам должен справляться.
Цепкая мамина рука поймала его за плечо.
— Николай, не воруй, умоляю тебя. Кривая дорожка к свету не выведет, только к стенке!
— Я постараюсь, мама, — сдержанно ответил он и ушел.
Друзья нашлись на их излюбленном месте в кустах у Грязнушки. Не просто так сидели, взрослыми делами занимались. Любка очередную корзинку плела, Димка с Маратом заступом подрубали крутой бережок. Не то чтобы пещерка должна получиться, но все ж за ветром, а навесик сделать, то и не под дождем. И печурку земляную Димка обещал сообразить, в которой и коптить можно, и жарить на огне, и сварить чего. И костра со стороны не видно даже в темноте. Обычное обиталище обычных бродяжек, которых по окраинам не пересчитать. По пещеркам и подвалам, по развалинам всяким, по котлам битумным да по чердакам. Но Марат с Левкой осторожные, на чердаке старались только ночевать, понимали, что опасно злить жильцов, выгонят.
И Левка был здесь, веток ему натаскали, на них он и сидел, на солнышке грелся. Под ветками общая ухоронка скрывалась, там их нехитрое хозяйство спрятано вроде чугунка побитого и прочих подобранных на помойке мелочей. Побогаче до переворота жили, много на помойки выбрасывали из того, что еще послужить способно, вот и пользовались. И чугунок там подобрали, и тарелки щербатые, и ложки гнутые да потемневшие, а везучий Димка даже нож сломанный отрыл. И еще примус, только неисправный. Теперь, со взрослым умом, можно бы его починить, только где керосину взять? Дай бог еды добыть на пятерых.
Колька глянул остро — не видна ухоронка со стороны, хорошо припрятали.
— Ну как, сильно ругали? — сочувственно поинтересовалась Любка.
— Терпимо, — кратко отозвался Колька.
— А меня бабка прибить грозилась за то, что бродяжничаю, — поведала Любка спокойно. — Боится за меня, переживает. А я что? Я же с вами, не сама по себе. Да ей, старой, не объяснить.
После чего засунула в рот мелкий сухарик и смачно захрустела.
За последние дни они немножко отъелись, больше не набегала слюна при всякой мысли о еде, но руки все равно так и тянулись что-нибудь засунуть в рот. И Любка сухариком хрустит, и Левка что-то потихоньку жует. И Димка с Маратом жевали бы, да делом заняты. И взрослый ум подсказывает, что привычка жевать привязалась к ним надолго, как бы не на десятилетия. Голодное детство въедается в память накрепко, никакими конфетами не перебить.
Колька посмотрел, как друзья пыхтят с заступом, вздохнул и опустился на корточки у костерка.
— Поговорить надо. Я считаю, мы не туда идем. Как будто маленькие, как будто на два шага вперед не умеем смотреть.
Димка тут же бросил заступ и возмутился: