Страница 98 из 136
Четыре
Мы летим так быстро, что не понимаем, где находимся. Когда свет с экрана достигает наших глаз, он уже устаревает. Общение с ЦУПом продолжает ухудшаться. В Первом пункте на мониторах отображены две позиции: «„Нерей“ как его доносит свет» и «„Нерей“ как он рассчитан в их модели». Ни то ни другое не точно. Последнее вечно дополняется первым, мелкие расхождения в прогнозах усваиваются и учитываются при новых расчетах. Но ни зарегистрированное прошлое, ни спрогнозированное настоящее не показывают истинное положение корабля. «Нерей» существует где-то еще — вне времени, между двумя точками.
Мне это нравилось; это как будто открывало истину, которую я и так всегда знала. Тайна корабля относится и к нам самим — и всегда относилась. К нашему погружению в прошлое, к нашему существованию в местах и временах, далеких от настоящего, где бы мы ни находились физически. Как часто я находила ошибки — в своей работе, в своих отношениях, — которые растут из одной первоначальной ошибки допущения: когда мы прогнозируем, вместо того чтобы воспринимать существующее, и когда видим то, чего в действительности нет. С возрастом я замечала это все чаще. Возраст, среди многого прочего, — это осознание, что ты многое не можешь исправить, что вся гонка была зря, что по ту сторону нет идеальной и чистой реальности. Ты несовершенен, и мир, каким ты его видишь, соответствует твоим несовершенствам. Твои слабости определяют тебя, ты прибегаешь к новым и оригинальным стратегиям, чтобы их восполнить, и таким образом становишься тем, кто ты есть. Без них тебя не существует. Исправлять ошибки — видеть идеально и объективно — не только невозможно, но и не нужно. И когда я подкармливала в саду культуру из второго мешочка, осторожно ступала по полу центральной палубы, сжимала в ладони часы Хелены и слушала архивные записи голоса моей матери, я обитала в мире, в значительной степени мною же и сотворенном, в снах о будущем, построенном на понимании прошлого. Прямо как две точки на дисплее.
Урия по-прежнему присылала новости из Флориды. Наверное, это помогало ей самой помнить об обыденном — о мире вне корабля, вне миссии. За время подготовки мы довольно сильно сблизились — настолько, что заполнили друг для друга какую-то пустоту. Чуть ли не первое, что она сказала мне еще в Риджкресте, — что я напоминаю ее дочь. Как я поняла, они не были особенно близки. Обычная история: переработка, отсрочки, неумение поговорить, беспочвенная уверенность в том, что однажды возьмешь и все исправишь. А я в ответ немного рассказывала о Фенне, о ее ухудшающемся состоянии; может так случиться, что я вернусь, а она меня даже не узнает. Урия никогда не давала советов. Просто слушала, и я это ценила.
Сейчас она сказала с сухим смешком: «С тобой я беседую чаще, чем с Марией. Ты ближе, хотя и находишься почти в семистах миллионах километров». Она и преувеличивала, и говорила правду: в каком-то смысле мы компенсировали изъяны друг друга. Сняв наушники, я осмотрелась и на секунду вдруг представила, что все это — сцены чужой семейной психодрамы, в которую меня вдруг втянуло. Я всегда подозревала, что Урия повышает меня по сугубо личным причинам. Но уже в начале подготовки я поняла, что синдром самозванки тяготит и что, не сбросив его, я никогда не дойду до конца. Вот и старалась не задумываться об этом, помалкивала во время подготовки. Урия что-то чувствовала и в первый год особенно часто напоминала о том, как уникальна и важна моя продовольственная программа. Да и Тайлер с Кариусом меня в итоге приняли. Но даже сейчас, спустя недели после старта, я все еще чувствовала укол тревоги, слышала голосок, который нашептывал, что я этого не заслуживаю, что я недотягиваю до планки, что меня здесь быть не должно.
Урия принимала решения не в одиночку. Процессом отбора руководили несколько директоров. Я соответствовала всем строжайшим критериям, выдержала три года подготовки. Если бы кто-то решил, будто Урия совершает ошибку и мне это не по плечу, они вмешались бы в любой момент. Такие сомнения допускать нельзя. Ни в рамках обычной миссии, ни тем более в такой, как наша. Но я все-таки гадала, осознаем ли мы с Урией, что я здесь делаю на самом деле; правда ли я подхожу из-за своего опыта, или же запустить суррогатную дочь дальше всех планет, на мрачный край Солнечной системы, — это какое-то ее жуткое извращенное желание?
Большие спутники — Пандора, Прометей, Рея, Диона, Энцелад — ведут кольца, словно пастухи, поэтому те не рассыпаются на лед, камни и пыль. Внешнее кольцо в двадцати миллионах километров от поверхности Сатурна. Аммиачно-желтый оттенок озаряет среднюю палубу, бьет нам в лица. У дисков идеальная геометрия — это первые поистине совершенные объекты, что я видела. Я чувствую вкус своих слез раньше, чем замечаю, что они бегут по лицу, — необычный по насыщенности солевой раствор. Кольца кажутся очень плотными, обманчиво близкими — хоть руку протяни. Когда мы минуем Сатурн, Урия сообщает, что Мария беременна. Я шлю свои поздравления, передаю хорошие новости остальным. Это словно знак, благословение для корабля; здесь, у нас, весть о новой жизни звучит весомее, удивляет сильнее, чем на Земле. Но потом я вспоминаю о запрете на поездки. Если Мария не отправится к матери — сомневаюсь, что это разрешено, — то Урия пропустит весь период ее беременности; пропустит и почти весь первый год жизни внука. Мне стыдно, и миссия «Нерея», и все наше девятнадцатимесячное путешествие кажутся неважными. Не надо было лететь. Если это значит, что одна женщина не сможет оказаться рядом с дочерью, то оно того не стоит.