К вознесению

Десять

На медосмотре я спросила доктора Аллена, что ему известно о Сичане.

— Возможно, это связано с птицами, — ответил он.

— Птицами?

— Неудачные миграции. Десятки, сотни тысяч птиц просто падают с неба по обе стороны Атлантики. Об этом, по очевидным причинам, не пишут, но происшествия, похоже, совпадают с нашими маломасштабными испытаниями энергии.

— То есть виноваты мы?

— Есть вероятность. Это только теория. Экогруппы и там винят во всем институт. Может, птицы обострили ситуацию. Но теперь они твердо настроены сорвать запуск.

— А что именно произошло?

— С птицами? Многие не просто устали, не просто были истощены до ожидаемой степени. Они находились в процессе поглощения собственных органов — поедали себя, Ли. Попытка самопоглощения, синдром уробороса. Слышала когда-нибудь о таком?

— И ты правда думаешь, что это из-за нас? Из-за энергии?

— По-моему, это вполне возможно, — ответил он с выраженным английским акцентом. — Магнитный эффект, замыкание в мозге; что-то переключается — и птица бесконечно возобновляет свои перелеты. Да и не только птицы.

— А что еще?

— Пару месяцев назад на северо-востоке Бразилии — не так уж далеко отсюда — появились гигантские зеленые черепахи. Их ночь за ночью вымывало на берег во время высоких приливов — неподвижных, безжизненных. Необычное истощение, но причина смерти не в нем. Считается, что это популяция с острова Вознесения, которая впервые заблудилась во время миграции и на тысячи километров отклонилась от своего курса. Вторую волну принесло три недели назад. Затем — третью. Пятьдесят девять самок приплыли в штат Пернамбуку и попытались гнездиться под правительственными зданиями и на обочинах дорог. Такого еще никогда не бывало. И те же признаки истощения, что у колонии с Вознесения. Ни один детеныш не выжил. Взрослых самок осмотрели и пометили, но они вскоре умерли.

— Господи, Аллен, это же ужасно, это… И это все мы?

— Не самое хорошее предзнаменование, правда?

Позже, попрощавшись, я нашла остальных на кухне и спросила, что они знают об испытаниях.

— Аллен говорит, что они вносят хаос в птичьи перелеты. Черепахи тысячами вымирают во время миграции.

— Еще ничего не подтверждено, — сказал Тайлер. — Не установлена связь между событиями. Потенциальных причин может быть много — просто удобно все валить на одну.

— Но ты же наверняка задумывался? Об этой технологии, о которой нам так мало известно?

— Если честно, меня больше волнует, что эти зеленые психи взорвут нас. Ты же понимаешь, как легко космопорт превращается в гигантскую бомбу?

Цикличные странствия, которые опоясывают Землю с тех пор, как появились животные, впервые нарушены. Может, Тайлер прав. Может, причина в инфраструктуре, в скорости и масштабах развития городов; может, мы достигли переломной точки, застройка побережий лишила животных ориентиров, по которым они добирались к истокам, туда, где родились. А может, дело в чем-то совершенно другом. Но не замечать связи между массовым мором и маломасштабными испытаниями двигателя давалось все труднее.

Когда Тайлер ушел в комнату звонить домой, Кей скинул мне в мессенджере документ. Я оглянулась на него — он, уже надев шлем, приступал к очередному уроку и ничего не сказал о документе, лишь приписал, что мне будет интересно прочитать.

Это оказалась глава из книги о Манхэттенском проекте. Я вспомнила, как Кей на меня посмотрел, когда я спрашивала Тайлера об испытаниях энергии. Он неспроста дождался, когда наш капитан выйдет из комнаты. В тексте рассказывалось о молодом венгерском физике, работавшем в проекте, — Эдварде Теллере. 16 июля 1945 года Теллер присутствовал со всеми в пустыне Хорнада-дель-Муэрто. И хотя в последние часы перед испытательным взрывом все ученые нервничали, Теллер не просто нервничал. Он пребывал в ужасе. В предыдущие месяцы исследований он кое-что обнаружил. Произвел подсчеты, и результаты его поразили. Тогда он решил, что где-то ошибся, перепроверил все, прошелся по каждому шагу формулы. Начал с нуля, пересчитывал снова и снова, приближаясь к эйнштейновскому определению безумия: повторял один и тот же процесс если не в уверенности, то хотя бы в слабой надежде на то, что получит другой результат. А результат указывал на маловероятную, но вполне реальную возможность того, что взрыв «Тринити» 16 июля вызовет пожар в атмосфере, который поглотит весь мир. Цепная реакция: вспышка водорода мгновенно распространится на весь водород во всей атмосфере и спровоцирует гигантскую огненную бурю, испепеляющую все живое, пылающую тысячи лет. Наконец, устав таращиться на цифры, Теллер не выдержал и сообщил о результатах Энрико Ферми. Ферми был опытнее. Он посмотрел на Теллера, улыбнулся и предложил пари. Они согласились, что шансы равны приблизительно один к трем миллионам. «Жаль, выигрыш ты получить не сможешь», — заметил Ферми. Сам он уже несколько месяцев назад сообщал о возможности гиперсамовозгорания — неконтролируемого водородного пожара в воздухе. Но особенно не переживал. Слишком маловероятно, что это случится. А если и случится, то об этом уже никто не узнает. Он покачал головой, глядя на исступленные вычисления Теллера, на бледность венгра, проступающую сквозь пустынный загар, на его истощенную фигуру. «Насколько высок приемлемый риск? — спрашивал себя Теллер. — Один к трем миллионам — но не один на два с половиной? Один на две целые девяносто восемь сотых? Как можно проводить анализ „затраты — выгоды“, когда один из возможных исходов — полное уничтожение всего сущего на планете? Мы нажмем на кнопку, — думал он, — и событие станет настолько значительным, что все объекты в Солнечной системе начнут вращаться по-другому».

Кей снял шлем, положил планшет на стол.

— Прочитала? — спросил он. Я кивнула. — Приняты все меры предосторожности, — продолжил он. — Корабль запустят на ракетах с жидким топливом, двигатель активируется только после того, как он покинет орбиту. Но риск все равно остается. Ракеты перегреваются и способны вызвать преждевременную детонацию, энергия активируется и высвобождается внутри земной атмосферы. Кто знает, что случится. Я сказал бы, наши шансы хуже, чем один к трем миллионам. Они-то убеждены, что смерть трех членов экипажа станет концом, а не началом разрушения.

— Вряд ли нас приносят в жертву. Дело не в этом.