Страница 8 из 136
Наша ранняя близость нам не помогла — это очевидно. С возрастом мы отдалились друг от друга. Шаг упреждающий, тактический. Хелена рисковала стать слишком похожей на меня и превратиться в такую же мишень для отцовских издевательств. Ей пришлось стать сильнее. Только оттолкнув меня — пусть даже я при этом ничего не понимала и обижалась — и выкроив свое место в мире, она могла стать собой. По-другому не сказать: я ее только сдерживала, привлекала к ней насилие. Если бы она оставалась со мной, оставалась такой, как я, то я не сомневаюсь: досталось бы и ей.
За что я больше всего благодарна в жизни, так это за то, что Хелена не стала похожа на меня. Если хоть что-то и оправдывает все мое существование, то именно это. Я — отрицательный пример. Если я всю жизнь совершала ошибки, беспомощно и неосознанно притягивала к себе страдания, то оно того стоило, ведь все эти страдания я оттягивала от сестры. И, в конце концов сбежав, дальше она могла вести счастливую, комфортную и самостоятельную жизнь без меня.
Наш возраст вечно путали с самой юности — и это притом, что я на двенадцать сантиметров выше. Что бы я ни делала, как бы себя ни вела, меня всегда принимали за младшую сестру. Дело в чем-то мимолетном, неописуемом. Это аура, умение свободно жить в мире, которые невозможно подделать и которых у меня никогда не было. Хелена откуда-то просто знает свое место, знает, что имеет право находиться там, где находится. Это даже удивительно. При наших встречах — когда я навещаю ее в Индонезии и мы вместе плаваем на лодках, или когда она прилетает домой и мы сидим в барах — я всегда младшая, всегда ведомая. Дело даже не в том, кто сколько зарабатывает, — это что-то основополагающее. У моей сестры есть зрелость, взвешенная точка зрения, что для меня совершенно чуждо. Для меня мир не логичен и никогда не станет. Он намного интереснее.
С десяти лет мне разрешали плавать одной в реке Ньиве-Маас. Холодная вода пробирала до костей, успокаивала и помогала ни о чем не думать. Я входила в нее, ложилась на спину, закрывала глаза и просто плыла. Потом выбредала обратно на каменистый пляж, с синими и онемевшими от холода ногами. Заворачивалась в полотенце, вся дрожа, и усаживалась, положив подбородок на колени. Вытряхивала воду из ушей — и возвращался шум машин. Домой не тянуло, и я долго уговаривала себя подняться. Камни больно впивались в тонкую кожу стоп, и каждый раз, уходя с пляжа, я говорила себе, что надо всего-то положить эти самые камни в карманы, зайти в воду, и больше никогда не придется возвращаться домой.
Это была полезная фантазия; я могла жить дальше, потому что знала, что это можно прекратить в любой момент. Каждый раз я заплывала чуть дальше, и когда выходила на берег, камни врезались в ноги чуть сильнее. Однажды, в начале осени, я чувствовала себя особенно обреченно. Не видела никаких реалистичных способов спасения от жизни с Гертом и пребывала в постоянном ужасе. Надвигались грозовые тучи, пляж обезлюдел. Я ощутила опасный порыв, свободу отказаться от самосохранения — и шагнула в воду с перекошенным лицом. Вода обожгла, вспугнутая энергия заметалась по всему телу. Было ужасно холодно. Когда я вошла по плечи, начались судороги в груди, я наглоталась горькой воды, и пришло очень смутное, словно издалека, осознание, что я готова.
Я нырнула с открытыми глазами — так, словно бурилась к самому дну. Глубина там всего несколько метров, но казалось, будто я прорываюсь еще дальше, будто я в расщелине и заплываю на новую территорию, в собственную тайную пещеру. Я взбаламутила воду вокруг, но, остановившись, вдруг увидела все очень четко. Большие камни на речном дне, пестрящие червями, губками, моллюсками и лишайниками. За ними — клоки колышущихся зеленых и лиловых водорослей. И ни звука; не стучало от давления воды в ушах, не болтали несмолкающие голоса в голове. Я смотрела перед собой, замерев горизонтально под поверхностью, не двигаясь, чтобы не поднимать ил, и ни с того ни с сего осознала — внезапно, во всей полноте, — что все вокруг живое.
Ничто не отделяло меня от живого мира. Меня прижало к кишащей необъятности, каждый кубический миллиметр воды был под завязку набит жизнью. Организмами такими маленькими, что я их не видела, но каким-то образом чувствовала их присутствие, их близость. Я смотрела не
сквозь
воду на жизнь, я смотрела прямо в водяную жизнь — огромную лоскутную ткань, державшую мое тело, вливавшуюся в ноздри, уши, поры и щелочки кожи, вихрившуюся в волосах, входящую в те самые глаза, что за ней наблюдали. Казалось, что целые минуты — хотя в реальности, должно быть, всего секунды — я разглядывала совершенно другой мир, место, наполненное смыслом и сложностью; подобно неводу, я парила среди бесчисленного множества независимых организмов и цепляла этих неописуемых существ мелкими движениями и колебаниями тела.
Потрясенная, я вырвалась на поверхность, хватая ртом воздух, откашливаясь и отплевываясь, когда вода хлынула из меня. С каждым содроганием я невольно уходила под воду. Наконец собралась с силами и поискала глазами берег.
Но берег пропал. Над водой плыли густые белые облака. Я обернулась — но и там туман скрывал горизонт. Я не паниковала. Я почувствовала, как на плечи ложится тепло, ощутила спокойствие. И несколько секунд просто дрейфовала. Потом остановилась, вытрясла остатки воды из ушей и прислушалась к шуму машин. Снова погрузилась под воду и понеслась вперед. Меньше чем через минуту я уже выходила на берег.
Туман все сгущался, мне не удавалось найти вещи — я и собственные руки видела с трудом. Я осторожно прошла по гальке в одну сторону, вернулась и прошла в другую. Наконец отыскав свой сверток — полотенце, кроссовки с набитыми внутрь шерстяными носками и ключом от дома, джинсы, свитер и футболка, — я смотрела на него так, будто это чужие вещи, не мои. Собираясь, одеваясь, я чувствовала, что лишь теперь облекаюсь в личность, что была прозрачной до тех пор, пока не вошла в эту подготовленную форму, причем эта форма необязательно соответствовала той, кем — или чем — я являлась.
И только вытираясь и одеваясь, я снова поняла, как же холодно. Руки стали темно-красными, а костяшки пальцев отливали синим и ныли при надавливании, как будто ушибленные. Подошвы изношенных кроссовок давно растрескались от того, как много я ходила по одной и той же земле. Я посильнее сжала ключ, чтобы преодолеть тупую бесчувственность окоченевших ладоней. И держалась за это ощущение, дрожа от холода и думая о Хелене, о том, сколько надо ей рассказать.