Страница 66 из 136
Я отталкиваюсь от панели и проплываю в другой конец помещения. Самолет достигает вершины параболы и неуловимо поворачивает относительно центра Земли, снижая скорость и готовясь к пике. «Сейчас», — объявляет О’Нилл, и мы ложимся обратно, масса возвращается в тела. Минутная пауза, долгая тишина, и в этот раз меня уже не надо предупреждать. Подрагивание пальцев, изгиб шеи. Первая активность клетки. Вознесение: тела поднимаются, отрываются от земли, все мы в воздухе, все мы неограниченны. Нам только кажется, что мы поднимаемся, а на самом деле падаем. Я с трудом узнаю лица вокруг — никогда не видела их такими выразительными, такими изысканными. Многое в лицах обычно прячется под маской сдержанности, и лишь два-три раза в жизни человек так открыто выражает радость. Я плыву в воздухе и почти что-то вспоминаю. Постепенно нос самолета опускается на тридцать градусов, и я снова возвращаюсь на пол. Сначала меня накрывает тошнота (опоздала с гиосцином), а затем прорываются слезы — густая вода бежит по лицу. Атмосфера полностью принимает мое тело, все, чем я являюсь.
Спустя две недели состоялась наша первая встреча. Я чуть не опоздала, сменив три наряда перед тем, как выйти из квартиры. Чувствовала легкость в животе и никак не могла себя успокоить. Машина высадила меня у роскошного ресторана морепродуктов на берегу залива. Войдя в широкие двери, я увидела Урию, сидящую за столиком у окна в дальнем конце зала. Она встала, встретила меня — нетипично веселая и заботливая, сплошь из улыбки, темных очков и белых тканей — и проводила к столику; внизу за голубым оконным стеклом на скалах пенились волны. Поднялись Тайлер и Кариус, и я отчетливо помню свое первое впечатление: насколько же они ниже, чем я ожидала. Мужчины твердо пожали руку, сверкая идеальной белизной зубов, и я гадала, вдруг это обусловлено какими-то медицинскими требованиями — микрогравитация вредит деснам? Можно ли на орбиту с пломбами? Может ли трещина в моляре обрушить целый космолет?
Когда мы сели, я старалась поудобнее устроиться на алюминиевом стуле, одновременно переводя взгляд с меню на своих будущих виртуальных напарников. Стройные, в хорошей форме, но внешность неброская; оба под метр восемьдесят, короткие темные волосы, дорогие, но некричащие рубашки с расстегнутыми воротничками. Загорелые лица, рябая кожа. Сорок, сорок два — лет на десять старше меня. Тут же заговорили на отвлеченные темы — и я с удивлением поняла, что и они тоже нервничают. Первые десять минут мы обсуждали винную карту, и все это время я старалась не пялиться. Оглядывала столики вокруг, в зале было достаточно оживленно, гул окружал нас плотной стеной, гарантируя уединение. Урия неспроста выбрала это место, этот столик, это время. Живот наконец успокоился, и я начала расслабляться — закатный горизонт, первый глоток шардоне.
— Урия говорит, твоя работа изменит космические полеты, — сказал Тайлер с игривой, но скептической улыбкой.
— В этом я не уверена… Но я правда думаю, что роль садовника станет более важной со временем, в условиях долгих полетов. Об этом легко забывается, но водоросли — это не просто еда, это будет единственная жизнь на миллиарды километров вокруг.
— Наверное, я никогда не смотрел на это с такой стороны, — сказал Тайлер; его южный протяжный акцент становился заметнее с каждой минутой, что я посчитала знаком осторожного принятия.
Кариус поднял внимательный взгляд от своей тарелки с кальмаром. Я отодвинула стул, извинилась и спросила, как пройти в туалет. Через пару минут, возвращаясь и оглядывая зал, я не стала торопиться. Понаблюдала за ними с расстояния: все трое увлеченно и неслышно беседовали. С этого ракурса не было видно ни скал, ни вообще какой-либо суши — гости будто сидели в стеклянной коробке, зависшей над морем. Волшебный час прошел, уже смеркалось, но в воздухе еще разливалась синева, слитая с прозрачным морем за их спинами, и мне даже захотелось защитить их, оказавшихся под натиском огромного Тихого океана.
Только намного позже стало понятно, что первая встреча была проверкой. Поладим ли мы друг с другом? Или будем действовать на нервы? Сможем ли выносить друг друга три года подготовки в стесненных условиях? Доктор Аллен, старший врач базы, объяснил мне: «Каждый экипаж — единое целое. Мы выстраиваем психологический и микробный консенсус. Или, как это еще называют, близкое знакомство».
Оказалось, они чуть моложе, чем я решила, — тридцать восемь, тридцать девять. Они достали телефоны раньше, чем принесли основные блюда, показали своих жен и детей — тоже похожих. Да они как зеркала, думала я, и, заметив примесь неловкости, гадала, насколько это беспокоит их самих — одинаковые стереотипные космонавты, удар по оригинальности, по прежде неограниченному чувству «я»: вдруг этот человек может все то же, что могу я? Или даже лучше?
Кариус был родом из Сербии. Знал много языков и периодически переходил с Урией на французский. Я чувствовала в нем нетерпеливого, стремящегося подняться над обыкновенностью человека, которому все быстро надоедает. Меня позабавила мысль о том, что здесь, в институте, его языковые способности — на одном уровне с Урией, — можно расценить как признак непотизма, узколобия, направленный против него.
Мы просидели несколько часов, умноженные в черном оконном стекле. В непрерывной речи за столиком слышался задор. Хотя я старалась чередовать каждый бокал шардоне двумя бокалами воды, меня пьянило. Это был последний пир — до конца программы алкоголь запрещался. Из-за высоких потолков, невидимой земли, бесшовного слияния черного неба и моря казалось, будто мы, оторванные от всех остальных, кружимся в маленькой капсуле на самой первой стадии долгого полета. Я ощущала единение с остальными посетителями, которых никогда прежде не встречала. Я улыбнулась, осторожно взяла кувшин со льдом и лаймами, наполнила наши бокалы и жестом попросила официанта принести еще.