К вознесению

Один

Войдя, мы раздеваемся согласно процедуре. Никакой неловкости уже не осталось, никакого любопытства к чужим телам. Я слегка толкаю бронзовую спину Тайлера, ощущая жесткую поросль внизу спины. Это место словно отделено от всего человека, нейтральный участок кожи, живущий сам по себе.

Чувствую, как рука Кея касается моих трусов. Он извиняется. Ему показалось, он что-то нашел.

Мы продвигаемся вперед, пользуясь ярким светом. Это нужно делать сразу, у нас это уже заложено на подкорке. В короткой вылазке мы приняли все меры предосторожности — не пробыли снаружи долго, по лодыжку в сухом экзувии, — но рисковать нельзя. Наша слабость состоит в том, что мы живые, а значит, уязвимы и открыты для нападения. Родственные всему живому, мы занимаем то же пространство, дышим тем же воздухом, едим ту же пищу. Как говорит Кей, с инженерной точки зрения это неоптимально. Сосредоточиться трудно. Здесь все новое: огромная влажность, порывистый стрекот цикад, высокий гул комаров. Я знаю, что нельзя, что должна помнить о деле, но не могу не выглянуть из комнаты на лужайки. Это замечает Тайлер.

— Идем, — говорит он. — Мы еще не закончили.

И зевает во весь рот, по-обезьяньи.

По словам доктора Аллена, всего один укус энцефалитного клеща способен вызвать повреждение мозга, кому, смерть. Может, дело в джетлаге, может, в шоке, но я не могу удержаться от смешка. Кей качает головой. Меня смешит масштаб: клещ размером меньше миллиметра способен помешать путешествию на край Солнечной системы.

Мы заканчиваем очистку и молча одеваемся. Кей стоит в комнате, у стеклянного окна, смотрит наружу. Мы подходим. Приближается ночь, тьма окутывает быстро, будто захлопнули дверь. В остатках света можно с трудом разглядеть обширную архитектуру Стартовой площадки-1.

Когда Урия впервые подтвердила миссию, почти через год моей работы в «Чайна-Лейк», план казался ясным. Корабль стартует с Сичанского космодрома, что в провинции Сычуань, тренироваться и проходить симуляции экипаж будет там же. Пекин гарантировал непроницаемую информационную блокаду, полную секретность и безопасность, отсутствие помех и угроз. Одновременно вторая команда тренировалась в Москве, чтобы стартовать с казахстанского Байконура. Страховка на случай, если в Сичане что-то пойдет не так. Оба экипажа работают параллельно, и, хотя готовы будут все, на орбиту отправится только сичанский. Есть и третий экипаж, как сказала Урия, — здесь, в Калифорнии. Но его шансы на вознесение ничтожно малы, стремятся к нулю. И все же, настаивала она, Калифорнии отведена важная роль. На протяжении долгого пути к запуску все три центра будут находиться в постоянном контакте, делиться вопросами, проблемами и открытиями.

Калифорнийская база имела преимущество: наша продовольственная программа сильно опережала московскую или пекинскую. Хотя я и делилась с ними данными своей лаборатории, мы по-прежнему шли впереди. Именно поэтому Урия сообщила — на очередной рутинной встрече в ее в кабинете, вскоре после неприятного созвона с Хеленой, — что хотела бы видеть меня третьим членом калифорнийского экипажа меня. Я тут же побелела как мел.

— Не волнуйся, — рассмеялась она. — Это из-за фермы. Так ты лучше поймешь условия перелета. Все не по-настоящему, не забывай. Тренировка — это тоже симуляция. Считай ее симуляцией симуляции.

Она уговаривала меня, объясняя ход своих мыслей: я подходящего возраста, роста и веса, я одна из очень немногих людей, имеющих полный допуск, меня не отвлекает семья. Если я соглашусь, то поделю рабочее время между «Чайна-Лейк» и ЛРД в Пасадене. Физическая подготовка будет тяжелой, предупредила она, с этим ничего не поделаешь. Но мне понравится; к тому же поможет в исследованиях. Я начну одна, а позже присоединюсь к товарищам по виртуальному экипажу. Одновременно продолжу руководить лабораторией — этим можно заниматься и на расстоянии, доверив повседневную работу Лину.

Это надо было обдумать, а Урия почти не давала времени. Она уверяла, что мою кандидатуру поддерживают все три станции, хотя это и была исключительно ее идея. Мои будущие напарники, проработавшие на МКС по два года каждый в разное время, тоже дали свое благословение. Все ждали лишь моего согласия. Поездку к сестре и матери снова приходилось отложить. Выбора не оставалось; в приоритете у меня всегда была работа, водорослевые культуры, и если моя подготовка к миссии пойдет этому на пользу, то так тому и быть. Пока мы с Урией разбирались в длинных контрактах, мне и в голову не приходило, что подготовка станет чем-то большим, чем формальные тренировки.

Через десять дней я поднялась в небо на KC-135. Помню, как сильно нервничала. Урия назвала это «вводным упражнением», но для меня это стало своеобразным обрядом посвящения. В тот день безоблачное небо казалось безграничным. От волнения я даже забыла о таблетках гиосцина и приняла их, только когда мы уже поднимались по передвижному трапу. Выписывать овальные параболы над морем Кортеса[8] собралось одиннадцать человек. Самолет был шире и выше коммерческого авиалайнера, салон представлял собой идеальный белый прямоугольник, чистый и пустой, без сидений и иллюминаторов; белизну разбавляли только голубые ремни, свисающие со стен.

Мы выруливаем, ускоряемся, потом взлетаем. О’Нилл проводит инструктаж, и мы ложимся в комбинезонах ИКИК на безупречно чистый пол — точно дети в тихий час. Идут минуты. «Все, можете начинать двигаться», — объявляет он. Я напрягаю пальцы, медленно отрываю руку от пола. С каждым разом сделать это получается проще. Внешних подтверждений нет, но я чувствую, что мы летим под углом в сорок пять градусов, медленно продвигаемся по дуге к невесомости. Сдвиг. Вокруг меня подскакивают несколько тел. Другие держатся за брезентовые ремни, их руки и ноги плывут за ними.