К вознесению

Шесть

Хелена редко давила. Обычно она невозмутимая, бесстрастная, всегда держит себя в руках. На этот раз все было по-другому: она сказала, что мы должны созвониться — и нет, это не может подождать.

Час уже был поздний. Я открыла стеклянные двери на балкон, внизу проносились машины, температура опускалась вместе с солнцем, но в комнате все равно висела духота. В Джакарте было утро; для Хелены необычно звонить в будни.

Услышав звонок, я кликнула на иконку.

— Сидишь в темноте? — спросила она.

Из ноутбука лился и выплескивался в мою комнату свет ее уголка мира. В воздухе зависли пылинки. Она устроилась на кухне в метре от телефона. Со стянутыми в высокий узел волосами, в черном лайкровом топике. Между ней и экраном стояла бутылка воды. Она всегда занималась спортом, когда ее что-то беспокоило, побеждала проблемы повышенной продуктивностью. Быстрее бег, чаще сердцебиение — обман времени, чтобы оно растянулось и дало возможность подумать, пока не съежилось обратно.

— Сидела. Теперь светит экран. Мне нравится в темноте, помогает сосредоточиться.

— Я знаю, что ты работаешь допоздна, не хотела мешать — но выбора нет.

— Хелена, что случилось?

— Надо было сказать раньше. Прости.

— Просто скажи уже.

— Мама.

— Так. — Я подождала, контролируя свое дыхание.

— Главное — не волнуйся, она здорова. Не в больнице, ничего такого. Уже нет.

— Стоп, что? А когда она ложилась? Что случилось? Почему мне никто не сказал?

— Сейчас говорю. Выслушай. — Ее речь была размеренной, тихой, нарочито медленной. Моя — залп, раздувающийся пузырь: я пыталась сказать все и сразу. — Она упала. Все, не более того. Видимо, поскользнулась — точно мы не знаем.

— На улице? С ней кто-нибудь был?

— Нет. Дома. — Лицо Хелены изменилось. — На кухне. Потеряла сознание. Когда пришла в себя, у нее кружилась голова; она не знает, сколько прошло времени.

— О боже. Ударилась головой? Сотрясение?

— Мы так не думаем.

— Но в больницу она обратилась для подстраховки?

— У нее болела нога, но мы не думаем, что был перелом.

— Почему она дома? Кто за ней присматривает?

— Слава богу, приходит Эрика. Мама ворчит. Ходит с костылем, отказывается лежать в постели. Эрика застала ее, когда она пыталась сесть на велосипед — хотела ехать на работу.

— Боже.

— Ты ее знаешь. Если ей что-то мешает, она будет игнорировать проблему, пока та не решится сама собой. Она думает, может влиять на мир одной силой воли.

— Когда все это случилось?

Хелена помолчала.

— В прошлый вторник.

— Что?

— Ли, ты там все равно ничего не могла сделать. И в любом случае ты занята, ты четко дала понять, что у тебя много дел и тебя нельзя трогать.

— Я же не это имела в виду. О таком я должна знать. Конечно я приеду, я выслушаю, я сделаю что смогу. Почему ты звонишь только сейчас? Я не понимаю.

— Мама попросила. Не хотела тебя пугать. По-моему, она волнуется, что ты можешь к ней вернуться, хотя, конечно, вслух об этом не говорит.

— Она планировала встать на ноги раньше, чем я узнаю.

— В общем и целом — да.

— Господи. — Я выдохнула. — Интересно, что вы двое еще от меня скрываете?

И снова лицо Хелены изменилось.

— Так, что? Ну что еще?

— Я… я не знаю. Просто ее поведение в последнее время… Наверняка ерунда, ничего особенного, мелочи.

— Например?

— Пропускала приемы у врача.

— Ну, это из-за работы — она занята, вот и все.

— Раньше такого не было.

— Ясно.

Блок света от экрана, слабый шум проезжающих машин.

— Не знаю, сейчас как-то по-другому. Просто такое у меня ощущение.

— И потом она упала?

— Да.

— И ты уверена, что подозрения начались у тебя раньше, до ее падения? Что ты не накручиваешь себя и додумываешь?

— Уверена. Слушай, когда я с ней разговариваю, она совершенно здорова. Ты не думай. Может, мне только мерещится.

— Мы бы поняли, если бы были с ней.

— Наверное. Не знаю.

— Господи. — Я оглядела пустую комнату, чужое пространство, которое накопила вокруг себя. — Я не могу вернуться. — Я следила за своим подбородком, решительностью на своем лице.

— Я и не просила. — Хелена оглянулась — мне показалось, я услышала, как заводится машина. Она снова повернулась к экрану. — Дело не в тебе — да и не во мне. Дело в маме, в том, что лучше для нее и что мы должны предпринять.

— Эрика не будет сидеть с ней вечно.

— Нет. Мы можем помочь, тоже можем за ней ухаживать.

— Ты же ее знаешь. Я пробовала, но она просто не идет навстречу. Ее очень трудно понять. Я предлагаю созвониться, а она говорит, что занята.

— Это же она ради тебя, Ли. Не желает обременять. Дает тебе возможность не торчать при ней. Но, по-моему, она хочет, чтобы ты настояла на своем; ты должна настоять. Ради вас обеих. Нельзя позволить ей просто замыкаться.

Фенна стояла среди ночи перед раковиной; ткань светло-голубой ночнушки свободно висела на ее плечах, на лице застыло отстраненное, непонимающее выражение. Надо было что-то сказать, сделать, а я взяла и ушла, убедив себя, что непознаваемость мамы — черта характера, а не здоровья.

Наконец я дозвонилась до самой Фенны — без видео, только по телефону. В Роттердаме было утро, она только что проснулась. Собиралась на работу.

— Сейчас воскресенье, мам.

— Я занята. У меня семидневка.

— Так нельзя, мам. У тебя все в порядке? Можешь ходить?

— Я совершенно здорова. Была здорова все эти годы, и ничего внезапно не изменилось.

Она прервала звонок — сказала, что занята, ей уже пора. Лин, заметив мою рассеянность, спросил, в чем дело. Я ответила, что все нормально. Не хотела вести себя непрофессионально — ведь так все и начинается; а потом работа валится из рук, пролетают месяцы, в течение которых я молча отстраняюсь, погружаюсь в себя, одновременно ненавидя свою слабость, неспособность отделить семью от дела, а также — вот что самое ужасное — сетуя на присутствие матери и сестры в своей жизни.