Страница 40 из 136
Три
Как я ни пыталась, разузнать что-нибудь о моем новом работодателе было непросто. ИКИК — Институт координированных исследований космоса — основали ради прорыва в технологиях двигателей и ускорения прогресса. Одна единая программа вместо полудюжины разных агентств с одинаковыми планами помогала экономить ресурсы и обойти обычные правительственные сдержки и противовесы и в теории была способна быстрее привести к запуску миссий. Существовало три основные базы — в Калифорнии, Пекине и Москве, — и, хотя верилось в это с трудом, в пресс-релизах говорилось, что они действуют согласованно, работая над внедрением новых технологий и запуском ракет следующего поколения.
Успехом это было не назвать. Условные планы касались тех же целей, что и раньше, — Марс, Юпитер, спутники Сатурна. Но не этого хотела общественность. После объявления о технологическом прорыве люди мечтали о межзвездных полетах, неведомых планетах в световых годах от нас — даже о далеких галактиках. Но все это оставалось невозможным. Космос слишком велик, и даже экспоненциальное ускорение ограничивало нас родной Солнечной системой. Единственным выходом из нее, единственным способом отправить пилотируемую межзвездную миссию был полет длиной в несколько поколений, но на это никто не дал бы денег — слишком долго ждать прибыли. До ближайших планет, спутников и астероидов теперь добраться было намного проще, но они и так всегда находились в пределах нашей досягаемости. Это немало посрамило научный совет, который поспешил с объявлением, а затем обнаружил, что в ожиданиях общественности произошел сдвиг: никого больше не интересовала Солнечная система, давно считающаяся мертвой пустыней.
Возникло ощущение, будто людей обманули: им расхвалили спорную идею об огромном ускорении, которая на самом деле ни к чему не ведет. Нарастала негативная реакция — в основном против огромных сумм, которые правительства бросали на это направление. «Зеленые» громили политиков за пренебрежение своими обязанностями, за то, что они пытаются отвернуться от разрушения планеты. Воинственные экогруппы организовывали все более эффективные протесты. Росло убеждение, что сам прорыв — обман, что это задача будущих поколений, а объявление просто подогнали по времени, чтобы отвлечь внимание от очередного повышения средней мировой температуры.
И все в итоге затихло; прошло пять лет с момента объявления, но ни одна ракета так и не взлетела. Предполагалось, что ИКИК потихоньку расформируют. И тут они предложили мне работу.
Я ожидала — исходя из прочитанного и из тех мелких сведений, которыми поделилась Эми на корабле и в карантине два года назад, — что ИКИК готовится отправить горнодобывающую экспедицию на один из спутников Сатурна. Они вели эксперименты с питанием, в том числе с микроорганизмами, и меня пригласили как консультанта. Мой первый разговор, состоявшийся в Амстердаме, был кратким и лаконичным: мне «дадут возможность углубить свои исследования» благодаря «практически неограниченным ресурсам». Контракт действовал полтора года с возможностью продления. Платили намного лучше, чем в моем университете, — собственно, я могла бы не работать до конца жизни.
Учитывая скепсис и отрицательное отношение к институту и космическим исследованиям в целом, я не афишировала, куда отправляюсь. Не рассказала друзьям, коллегам, не рассказала Фенне, Хелене и даже Дане. Я говорила, что устроилась консультантом в исследовательскую группу в Калифорнии, и формально так оно и было, просто о деталях я не распространялась. Никогда в жизни я не поступала так безрассудно. И все это будоражило — как чувство иррационального отказа от прежней жизни, так и интеллектуальное предвкушение: каких ученых я встречу, какого прогресса добьюсь.
Одной из странностей было отсутствие подробностей о самом прорыве. Согласно отчетам, три команды инженеров совершили открытие примерно в одно время, и, хотя прецеденты одновременных открытий действительно существуют, это выглядело особенно маловероятно. Либо сообщение намеренно вводило в заблуждение — и это вовсе не случайность, а итог тайных многолетних исследований, — либо произошло нечто совершенно необъяснимое. Ни в одной статье не приводились имена ученых — «ради их безопасности во время работы». В одной статье говорилось, что незадолго до открытия они все заболели, провели около недели в жару, видели горячечные сны, и якобы это повлияло на ход их мыслей. Об этом я размышляла, пока водитель вез меня на базу.
Размеры «Чайна-Лейк» невозможно было оценить со стороны. Обширный комплекс из корпусов тянулся, казалось, бесконечно. Увидеть его удавалось только по частям, и при этом все части выглядели одинаково: загадочные металлические ангары и бетонные кубики, легкой рукой разбросанные по пустыне. Подземные помещения намного превосходили масштабами надземные. Десятки тысяч сотрудников, сотни километров дорог и летных полос. Из всех бесчисленных зданий — которые будто росли и множились, из-за чего база с каждой минутой нашего пути становилась все менее знакомой, — мне предоставили доступ лишь к парочке в юго-западной части. Наша машина проехала три КПП, и весь путь от ворот до лаборатории занял двадцать восемь минут.
Урия встретила меня на ресепшене, пока охрана готовила мое удостоверение и пропуска и осматривала сумку. Первое, что она мне сказала, — это что я напоминаю ее дочь, но я упустила момент и так и не расспросила, что именно она разглядела во мне с первого взгляда — внешнее сходство или нечто более серьезное. Урия была невысокой, с темными волосами, уложенными каскадом, и живыми миндалевидными глазами за очками в тонкой оправе. В ее биографии говорилось, что ей пятьдесят семь, и поначалу так и казалось, но уже через пару минут я готова была поклясться, что она моложе. Рост — где-то метр шестьдесят пять, худая и жилистая, в белой рубашке в темную вертикальную полоску, заправленной в черные брюки палаццо.